Эдуард Фукс. ЭПОХА РЕНЕССАНСА. III

Начало Вверх

III

 

Любовь и брак

 

Основной характер любви

Развитие индивидуальной половой любви

Чувственное представление о любви

Добрачное половое общение

Обычай "пробных ночей"

Формы взаимного ухаживания

Брак и верность

Супружеская неверность

Свободное половое общение и нравственная испорченность

Употребление "пояса целомудрия"

 

 

Мы уже выяснили, что всякая по существу своему революционная эпоха всегда бывает вместе с тем эпохой напряженной эротики. Поэтому и Ренессанс, особенно на апогее своего развития, неизбежно должен был стать совершенно исключительным веком пламенной чувственности. Всякое более детальное рассмотрение эпохи только подтверждает это положение.

 

"Мир, - говорит Макс Адлер, - создан не единожды, мистическим, сверхчеловеческим актом, а постоянно вновь создается в момент возникновения нового способа мышления, доводящего свое содержание до сознания мыслящего субъекта в совершенно новой форме".

 

Если этот процесс никогда не прекращался в истории, то революционные эпохи имеют в рамках этой эволюции совсем особое значение, и бесспорно самое важное для темпа этого процесса. Никогда сознание, что сами люди являются творцами мира, не было так ясно и так интенсивно, как именно в революционные эпохи. В такие эпохи люди в противоположность другим периодам, когда этот процесс протекает в скрытом виде, сознательно действуют как строители мира. Это нетрудно понять.

 

Революционными эпохи бывают тогда, когда экономическое развитие разбивает старые, мешающие ему общественные формы и ставит перед современниками как высшую задачу, ждущую немедленного разрешения, - необходимость творчества новых форм, приспособленных к изменившимся потребностям. Так как это сознание вспыхивает не в отдельных только лицах, а благодаря концентрации процесса во всем задетом им человечестве, то все его силы пробуждаются, приходят в движение, проявляются в действии, и в такие эпохи человечество как будто переживает свою первую эмансипацию. В такие эпохи оно поэтому сознательно творит мир, а сознательное действование приводит быстрее к намеченной цели, так как люди стремятся пойти кратчайшим путем и избегают обходных дорог, на которые они сбиваются при бессознательном движении. Революционные эпохи играют поэтому огромную роль, ускоряя темп процесса постоянного сотворения мира.

 

177

 

Люди революционных эпох отличаются еще в другой области большей силой и творческой способностью, а именно в области чувственной любви. Или, выражаясь точнее: общая активность людей таких эпох есть последствие их вообще повышенной жизненной силы, которая, в свою очередь, является результатом пробуждения человечества к сознательности. Так как далее сила есть прежде всего чувственность или по крайней мере всегда проявляется и в чувственности, то отсюда ясно, что всякое повышение жизненной силы должно привести к повышенной чувственной деятельности вообще, и в частности эротической.

 

Неудивительно поэтому, если в так называемые революционные эпохи половое чувство достигает крайней степени напряженности и что эта напряженность развивается в направлении здоровья (см. главу о законе волнообразного движения эротики в моей "Die Geschichte der erotischen Kunst").

 

Более близкое рассмотрение половой жизни в эпоху Ренессанса в разных странах доказывает на каждом шагу это положение. Каждый документ, оставленный нам этим богатым временем, положительно насыщен здоровой чувственностью, есть в конечном счете не что иное, как облекшаяся в форму творческая чувственность. Эта революционнейшая из всех эпох вместе с тем - грандиозный исторический пример эротики как массового явления.

 

Половая любовь в эпоху Ренессанса носила прямо вулканический характер и проявлялась обыкновенно как вырвавшаяся из плена стихийная сила, подчинявшая себе все, пенясь и шумя, правда, порой и не без грубой жестокости. А так как каждая стихийная сила, проявляясь, обнаруживает свой конечный закон, то в области любви основным принципом была производительность. И это не подлежит сомнению: мужчина хотел прежде всего оплодотворять, женщина - быть оплодотворенной.

 

Благодаря этому любовь получила в эпоху Ренессанса такой же героический оттенок, как и идеал физической красоты. Это было логично. Противоположное было, напротив, нелогично, ибо все отдельные проявления духа века органически между собой связаны и потому гармонично дополняют друг друга. То, что в идеале красоты Возрождение привело к благороднейшему воплощению красоты в смысле целесообразности, должно было в реальной жизни привести к подобному же торжеству естественного закона любви. В таком направлении эпоха и идеализировала любовь, как мы видели на ряде примеров. Любовь, так сказать, и в идеологии превратилась из понятия в реальность, стала сознательным осуществлением закона природы и в конце

 

179

 

концов культом воспламененных сильнейшим образом инстинктов. Повышенная половая деятельность стала в глазах обоих полов явлением нормальным, дающим право на уважение. Совершенным в глазах эпохи был только тот мужчина, который кроме вышеуказанных физических достоинств отличался никогда не потухавшими желаниями, совершенной женщиной - только та, которая вплоть до самого зрелого возраста жаждала любви мужчины.

 

Другими словами, высшими добродетелями считались вулканические страсти у обоих полов, неослабевающая даже в преклонных летах производительность мужчины и столь же неос-

 

180

 

лабевающее плодородие женщины. Иметь много детей доставляло славу и было обычным явлением, не иметь их считалось наказанием за какой-нибудь грех и встречалось сравнительно редко.

 

Такова основная линия в половой жизни Ренессанса, которую нетрудно вскрыть, так как она всюду выступает чрезвычайно отчетливо и сама навязывается наблюдателю. Такое ее отчетливое выявление было обусловлено двумя особыми факторами, которых нельзя игнорировать при исторической реконструкции.

 

Первое из этих обстоятельств заключается в том, что эта тенденция ни в чем не находила преград для себя. Мы уже выше упомянули, что результаты, которых может достигнуть та или другая эпоха, зависят в значительной степени от тех предпосылок, которые она получает в готовом виде от прошлого.

 

Чисто чувственная тенденция Ренессанса могла свободно развиться потому, что в предыдущие, Средние века отношения между полами носили очень примитивный характер, были исключительно половыми отношениями. Животный базис эротического чувства был лишь в самой незначительной степени одухотворен. Любовь исчерпывалась физическим актом, во всяком случае кульминировала в нем.

 

Это приложимо в особенности к браку. Его условный характер был лишь в очень малой степени одухотворен индивидуальной любовью. Для аристократии брак был политическим актом, лучшим средством увеличить свое влияние и могущество. Интересы семьи, а не желания личности имели поэтому решающее значение. То же самое верно и относительно цеховых мастеров средневековых городов. Если круг, среди которого они могли выбрать жену, был и без того ограничен, то они, кроме того, должны были еще подчиняться цеховым и семейным интересам, причем последние были тесно связаны с первыми. Когда в городах возник купеческий патрициат, вопрос о материальном благосостоянии также оттеснил личные склонности. Брак был в глазах этого слоя самой простой формой накопления капитала, скорейшим способом постоянного присвоения прибыли.             

 

Только низшие слои народа, неимущие классы, смотрели на брак не с такой условной точки зрения, и потому индивидуальная любовь играла в их брачных союзах большую роль. У всех других классов брак, спасенный денежными, классовыми и сословными интересами, был в большинстве случаев не чем иным, как средством производства законных наследников. В этих классах супружеская любовь была лишь в незначительной степени субъективной склонностью, а скорее объективной обязанностью, не причиной, а коррелятом (элементом. - Ред.) брака". Религиозная и буржуазная идеология городов несколько скрашивала это положение вещей, зато оно держалось в чистом виде среди

 

181

 

крестьянства в деревнях. Как уже было выяснено в первой главе, здесь половая способность мужчины и женщины считалась благодаря экономическим условиям существования главнейшим официальным пунктом рядом с материальным благосостоянием. Таковы были предпосылки, имевшие место в Средние века. Нетрудно

видеть, что они представляли чрезвычайно благоприятную почву для развития эротики. Эта тенденция Ренессанса не только не встречала препятствий, а, напротив, даже подкреплялась другими побудительными факторами, служащими той же цели.

 

Эти факторы заключались в зарождавшейся в Средние века индивидуальной любви, бывшей первым результатом возникавшего нового содержания жизни. Как ни странным покажется на первый взгляд утверждение, тем не менее оно - бесспорный факт: действие этого важнейшего и благороднейшего эмансипационного процесса, целью которого было поднятие обоих полов из их низкого состояния, заключалось не в ослаблении, еще менее в устранении, а, напротив, в чрезвычайном усилении животной стороны любви. Правда, это действие шло в направлении, знаменовавшем, несомненно, этический прогресс, но это ничего не меняет во внешнем результате. И, как нетрудно понять, этот факт не менее логичен. Взаимная любовь мужчины и женщины, как высшая форма проявления жизни, должна носить характер не низменной арифметической задачи, а выстраиваться исключительно на взаимной индивидуальной склонности и страсти - таково основное требование, такова программа индивидуальной любви. Литература всех стран доказывает, что следы такой индивидуальной страсти встречаются уже в раннем Средневековье.

 

В очаровательном любовном послании одной образованной дамы к ее возлюбленному, находящемся в собрании посланий монаха Вернгера фон Тегернзе, мы имеем даже прямо классическое свидетельство. Мы не знаем ни даму, которая пишет письмо, ни мужчину, которому оно адресовано, и однако каждая строчка письма говорит нам, что слова эти были продиктованы самой чистой и благородной страстью женского сердца.

 

"Любимейший из дорогих!" - так начинает она письмо, и все дальнейшее есть постоянное взаимное слияние с возлюбленным, дышит высоким уважением и твердым, как скала, доверием. "Тебя одного среди тысячи выбрала я, тебя одного восприняла в святыню моего духа". И после целого ряда страниц она заканчивает следующими сердечными стихами, ставшими впоследствии как бы волшебным заклинанием, нежнейшей исповедью всех истинно любящих:

 

183

 

"Ты мой, я твоя. Можешь быть в этом уверен. Ты заключен в моем сердце. Я потеряла ключик от него, и ты теперь не можешь выйти оттуда".

 

Однако если мы из этого документа можем сделать вывод, что высшая форма половой любви уже тогда во многих местах победоносно вошла в жизнь, то это имело место только в идее, если так можно выразиться, только в принципе. Условный характер брака в среде имущих и господствующих классов оставался тем не менее по-прежнему в силе, был не только не уничтожен, но даже и не поколеблен. Ведь этот условный характер брака сохранился в этих классах и по сю пору и только слегка замаскирован более изысканными светскими формами.

 

По-прежнему большинство браков определялось классовыми, денежными и сословными соображениями. Торжество индивидуальной склонности не могло поэтому осуществиться в пределах брака, а только в принципиальном отрицании связанного с браком требования взаимной физической верности. Так оно и случилось.

 

Первое массовое торжество индивидуальной любви в истории проявилось на самом деле во всех странах не в форме супружеской любви, а в форме рыцарского культа дамы, высший принцип которого прямо гласил, что истинная любовь (Minne) не имеет решительно ничего общего с браком. Иными словами: более высокая форма любви началась исторически с прелюбодеяния, с обоюдного прелюбодеяния, систематически организованного целым классом. В этом классе не было ни одного мужчины, не домогавшегося бы из года в год любви других женщин, только не жены, ни одной женщины, не позволявшей бы другим мужчинам публично при всех домогаться ее расположения, так что в конце концов все рыцарство представляло не что иное, как "общество для устроения обоюдного адюльтера".

 

Сама природа вещей обусловливала, разумеется, что желанная цель и обещанное вознаграждение в огромном большинстве случаев в самом деле и достигались, и отдавались, ибо всякий протест имеет тенденцию проявиться в действиях. А рыцарский культ выступил исторически именно как протест против условного брака, признававшего только обязанности. В данном случае в чем ином могло проявиться действие, как не в достижении и отдаче высшей награды любви (Minnesold)? Ибо сущностью индивидуальной любви является именно сексуальный момент, желание мужчины обладать женщиной, отдающейся ему не во имя объективной обязанности, а в силу субъективной влюбленности, и такое же желание женщины отдаться тому мужчине, который возбуждает ее симпатию.

 

185

 

Всякий протест ведет, однако, еще дальше, а именно к полной победе в данной области. Полная же победа достигалась тогда, когда остроумию удавалось отдавать чаще любви и страсти то, что обязанность требовала как жертву. И на это и были устремлены все помыслы обеих сторон, женщины - не менее, чем мужчины, несмотря на все смешные и уродливые, нагроможденные романтикой препятствия, которые любовник должен был превозмочь, прежде чем его дама разрешала ему доказать, что объятия друга куда слаще объятий мужа.

 

В своем конечном итоге такая классовая мораль приводила логически к тому, что выше мы назвали первым следствием зарождения в истории индивидуальной половой любви как массового явления, а именно к чрезвычайному усилению физической стороны любви.

 

Тот факт, что "любовные дворы" короля Артура и других, где обсуждались права и обязанности любви, никогда не существовали в действительности, как мы теперь знаем, а были только продуктами поэтической и художественной фантазии эпохи, решительно ничего не меняет. Напротив, столь распространенная и столь долго считавшаяся действительностью легенда о существовании подобных "дворов любви" служит лишним "доказательством. В описаниях "любовных дворов" и в сведениях о будто бы происходивших там дебатах мы имеем не что иное, как академическое обсуждение умиравшими средними веками назревшей проблемы индивидуальной половой любви. Не менее естественно и то, что легенда о дворах и судилищах любви была приурочена к рыцарству, что именно здесь должна была зародиться тема о праве на индивидуальную половую любовь.

 

Сознательная пропаганда этого естественного права могла возникнуть только там, где экономические предпосылки уже привели к освобождению женщины от домашнего рабства и где условный характер брака выступал особенно наглядно, так что супружеская любовь сознавалась почти исключительно как обязанность. И то и другое впервые имело место среди рыцарства. Здесь брак носил почти исключительно условный характер: молодые люди предназначались для брака еще детьми и только во имя семейных интересов, - и здесь благосостояние уже освободило женщину от домашней работы, так что ее горизонт расширился и в ней могло развиться более интенсивное чувство личности. По тем же самым причинам, из тех же кругов вышла

 

187

 

в XV и XVI вв. девушка-амазонка, virago*, женщина, конкурировавшая с мужчиной в области науки и общего образования.

 

Усиление физической стороны любви не только в этих кругах, но и во всех классах было обусловлено еще одной причиной.

 

Сплетавшаяся с условным браком индивидуальная половая любовь не одна вела к этой цели, подобно тому как в вышеописанном ее проявлении не следует видеть только протест угнетенной природы: перед нами не только процесс обновления, но и в такой же мере процесс вырождения нисходящего класса. Принцип "chacune pour chacun" ("каждая для каждого". - Ред.) восторжествовал как массовое явление в конце Средних веков,

 

* Мужеподобная женщина, женщина-воительница (фр.). Ред.

 

188

 

потому что, как мы видели, в жизнь вступил новый экономический фактор. И в результате должно было сложиться вышеописанное состояние нравов. Ибо, если общественная почва начинает колебаться, не может быть места твердым и устойчивым нравственным воззрениям. Это полученное опытным путем положение не знает исключений. А как мы показали в предшествующей главе, характернейшая черта эпохи заключалась именно в том, что заколебалась вся общественная почва. Старые классы разлагались, образовывались новые, другие преобразовывались - все находилось в процессе кипения и зарождения.

 

Многочисленные документы наглядно иллюстрируют чувственный характер любви и брака в эпоху Ренессанса: нравы, обычаи, общие и правовые воззрения, отражающиеся в своеоб-

 

189

 

разных пословицах, поговорках, действиях, и в особенности литература и искусство, в которых половые отношения обычно становятся лейтмотивом.

 

В этом, отношении в высшей степени характерны обычаи, связанные с бракосочетанием, обычаи, санкционировавшие брак: освящение брачного ложа священником - или епископом и архиепископом, когда в брак вступали люди княжеского происхождения, - и затем доживший до наших дней обычай публичного разделения ложа.

 

Когда священник освящал брачное ложе, он имел, конечно, в виду не место отдыха после дневных трудов, а "мастерскую любви". Дабы на ней покоилось благоволение божие, дабы из нее выходили желанные продолжатели рода и наследники - вот для чего освящалось оно священником. Ложе как "мастерская любви" играет далее главную роль в правовых нормах, на которых покоился брак, о чем свидетельствует выше указанный обычай публичного его разделения: жених и невеста вместе ложились в постель в присутствии свидетелей. В большинстве стран брак считался заключенным, когда жених и невеста "накрылись одним одеялом". "Взойдешь на постель и право свое приобретешь", - гласит древняя немецкая поговорка. Чтобы в этом не было сомнения, обычай совершался публично. Этот обычай сохранился почти во всех европейских странах и почти у всех классов до начала XVII в., исчезал медленно и отжил лишь тогда, когда церковное венчание как единственный акт, санкционирующий брак, стало законом. А осуществить этот закон было нелегко для церкви, и он поэтому входил в жизнь лишь очень постепенно. Простой народ во всех странах цепко держался за свои старые обычаи и права и долго ничего не хотел слышать о церковном венчании. В заключении брака видели не религиозный, а юридический акт, правовую сделку. Этим объясняется публичное разделение ложа, так как все сделки заключались публично.

 

Собственно германский по своему происхождению, этот обычай совершался самым разнообразным образом, официально, с большой торжественностью, в серьезном религиозном тоне, в присутствии священника, освящавшего ложе, но и юмористически. Общеизвестна форма, в которую этот обычай вылился при княжеских дворах. Так как в этой среде брак носил чисто условный характер, так как он был своего рода политическим договором, в силу которого одно государство передавало другому известную территорию или права на власть, олицетворенные в образе невесты, то молодые могли и не видеться до брака: ведь личная склонность не входила как фактор в решение арифметической задачи. Сделка завершалась публичным разделением ложа, причем сам жених мог и отсутствовать: его роль мог взять на

 

191

 

себя уполномоченный посланник, которому было поручено устройство сделки. Он ложился спокойно на парадное ложе рядом со "счастливой" невестой как официальный заместитель своего господина, и дело считалось сделанным, т. е. брак считался юридически заключенным.

 

Менее известны часто грубоватые, не лишенные юмористического оттенка обычаи, бывшие в ходу у простонародья и даже до сих пор окончательно не исчезнувшие. Для характеристики последних приведем один обычай, существующий в Верхнем Пфаль-

     

193

 

це. "Как только телега с приданым невесты останавливается перед домом молодых, жених снимает двуспальную кровать, положенную на самом верху, и относит ее в спальню, потом в присутствии всех кладет в постель невесту, ложится рядом и целует ее".

 

Если в таких обычаях мы имеем дело с символической характеристикой деторождения как главной и последней цели брака, то, с другой стороны, существует ряд воззрений и обычаев, имеющих в виду непосредственно половой акт как ежедневную "брачную пищу", ради которой вступают в брак, "так как без нее не может обойтись ни здоровый мужчина, ни здоровая женщина". Подобное воззрение отчетливо выступает в разных деревенских обычаях и в таком общеизвестном документе, как "Ehezuchtbüchlein" ("Книжка о супружестве". - Ред.) Лютера. Здесь открыто, хотя и грубо, половому акту приписывается значение необходимого для взрослого человека средства наслаждения, а именно в том месте, где говорится о правах "женщины, вышедшей замуж за неспособного к любви мужчину". Сюда относится и следующий обычай: часть гостей поет перед дверью супружеской спальни эротические свадебные песни, сыплет эротические остроты и шутки, снимает одеяло с молодых и вытаскивает их с триумфом из постели.

 

Мы сказали выше, что эпоха Ренессанса отличалась здоровьем, а первое требование покоящейся на здоровом фундаменте физиологии любви заключается в том, что мужчине и женщине, как только они достигают половой зрелости, предоставляется право осуществления своих половых функций. Это воззрение было в самом деле общепризнанным в эпоху Ренессанса и выражается в целом ряде поговорок, и притом так же наивно, как и грубо. О мужчинах говорится: "Если парни хотят расти и толстеть, то им не следует долго поститься". И то же самое провозглашается как право девушек: "Если девица испытывает голод, не следует долго ждать, а нужно ее скорее выдать замуж за молодого парня..."

 

Обыкновенно это обоюдное право на любовь выражается еще гораздо откровеннее, причем не упускается случай подробно описать физические признаки половой зрелости юноши и девушки...

 

Естественно - непринужденное отношение Ренессанса к явлениям жизни часто мотивировало раннее выполнение юношами и девушками половой функции теми же или схожими аргументами, которые Боккаччо вложил в уста одной дамы: "Законы природы важнее всего. Природа ничто не создала даром и снаб-

 

195

 

дила нас благородными органами не для того, чтобы мы ими пренебрегали, а для того, чтобы мы ими пользовались".

 

Самой убедительной причиной в глазах женщин Ренессанса последовать совету дамы Боккаччо была мысль, что в противном случае "легко заболеть истерией, погубившей уже не одну прекрасную женщину" и что "лучшее средство против нее - брак с сильным и хорошо сложенным мужчиной".

 

При таком настроении любовная тоска мужчин и женщин Ренессанса носила, естественно, очень конкретный характер. Мужчина отнюдь не мечтает о равноправной подруге, рука об руку с которой он устремится навстречу высокой цели жизни, девушка также мало тоскует об освободителе и воспитателе ее души. Оба думают только об исполнении физического акта. Этим вполне определенным желанием исчерпывается вся их любовь. Девушка требует, чтобы мать нашла ей юношу, который "учил бы ее усердно сладкой игре любви". В особенности народные песни дают в этом отношении очень характерные и очень многочисленные доказательства, настолько же наивные, насколько и забавные. Но было бы ошибкой, исходя из таких народных песен, ограничивать чисто физическое представление о любви, выражающееся в них, только народной массой, т. е. низшим слоем. Любовная поэзия высших классов представляет многочисленные доказательства в пользу того, что и здесь в центре любовной тоски стоял половой акт. Достаточно вспомнить грандиозную "песню песен", сложенную Ренессансом в честь чувственной любви, - диалог между Ромео и Юлией. Чтобы убедиться в этом, прочтите в III действии великолепное описание любовной тоски Юлии по Ромео.

 

Покров густой, о ночь - приют любви,

Раскинь скорей, чтобы людские взоры

Закрылись и Ромео трепетал

В объятиях моих, никем не зримый,       

Не порицаемый. Светло с избытком  

Любовникам среди восторгов их                            

От блеска собственной красы - и если 

Любовь слепа, тем лучше ладит с ночью.

Приди же, о торжественная ночь,

Ты величавая жена вся в черном, -

И проиграть, выигрывая, ты

Меня в игре таинственной, которой  

Две непорочности залогом служат,

Наставь, о ночь! Прилив нескромной крови         

Закрой ты на щеках моих своей

Мантильей черной, пока любовь,

Сначала робкая, смелей не станет,

Но обратится в долга чистоту.

Придите, ночь и Ромео, ты, мой день в ночи.

 

196

 

Тоска мужчин по женщине носит, как уже сказано, такой же предметный характер, и это явственно звучит как в бесчисленных народных песнях, так и в творениях искусства. В амразском сборнике песен, содержащем много таких стихотворений, есть, между прочим, одно, в котором выражена тоска покинутого юноши по своей возлюбленной: то, о чем он тоскует в своем горе, _ это только те чувственные радости, которыми его дарила покинувшая его возлюбленная. Как дополнение можно привести литературное произведение, не распевавшееся, подобно этим народным песням, на улицах и площадях, а именно очаровательные письма Иоанна Секундуса, этого, как его восторженно окрестил Гете, "великого поэта поцелуя" ("der grosse Küsser"). Его тоска по любви и по возлюбленной тоже дышит одним только сладострастием, и высшим его желанием является бесконечное число сладострастных поцелуев, полученных и возвращенных.

 

"Сказать тебе, какие поцелуи я люблю больше всего? Разве можно выбирать, возлюбленная! Когда ты отдаешь мне свои губы влажными, я благодарен им. Когда они горят, я люблю их такими. Как сладко целовать твои глаза, когда они подернуты томностью и угасают от желания, твои глаза, источники моих страданий. Как сладко оставлять на твоих щеках, шее и плечах, на твоей белой груди следы красных поцелуев...

 

Продолжительны ли твои поцелуи или беглы, томны, кротки или страстны, все они любы мне. Только об одном прошу я тебя: никогда не целуй меня так, как я тебя целовал, а всегда по-другому. Пусть то будет игра, полная разнообразия".

 

Девушка этой эпохи не может дождаться, когда созреет для любви. В одном стихотворении Нейдхарта фон Рейенталя, изображающем деревенскую любовь, мать и дочь беседуют о праве последней на любовь. Шестнадцатилетняя дочка настаивает на том, что ее тело уже давно созрело для любви, мать держится другого мнения, однако дочь знает прошлое матери: "Вам же было только 12 лет, когда вы перестали быть девушкой". Мать сдается. "Ну хорошо, возьми себе любовников сколько хочешь". Дочь не довольствуется этим разрешением, она хочет, чтобы ей не мешали, и тут выясняется, почему мать находила дочь еще слишком юной для любви.

 

"Я бы охотно это сделала, если бы вы сами не отнимали у меня из-под носа мужчин. Черт бы вас побрал! Есть же у вас муж, на что вам еще другие мужчины?" Мать, видя, что ее обличили, соглашается на все: "Ну хорошо, дочка. Только смотри молчи. Будешь ли ты любить много или мало, я ничего не буду иметь против и хотя бы тебе пришлось качать на руках младенца. Но и ты не болтай, когда увидишь, что я отдаюсь любви".

 

197

 

Эта взаимная зависть женщин, особенно зависть матери к дочери, имеющей больше шансов на любовь, - довольно распространенный мотив в литературе эпохи.  Наиболее классическим примером в этом отношении является нюрнбергская масленичная пьеса "Der Witwe und der Tochter Fastnacht" *, специально трактующая об этой зависти, притом в самом грубом тоне. По господствующему обычаю вопрос отдается на разрешение судилища, которое, выслушав обе стороны, должно высказаться, кто из них, мать или дочь, имеет право первой выйти замуж. Мать мотивирует свое право первенства тем, что она молодая похотливая вдова и не может жить

без мужчины, так как привыкла к "мужскому мясу", тогда как дочь ссылается на то чувство сладострастия, которое она испытывает, когда батрак ее обнимает и целует. После того как все десять судей высказали свое мнение, мораль пьесы сводится к тому, что мать и дочь имеют одинаково большие права, так как "ночной голод мучает и женщин и девиц".

 

* "Масленичные празднования вдовы и дочери". Ред.     

 

198

 

Теми же соображениями мотивируют свои "права на любовь" и молодые юноши. Ссылкой на "ночной голод" объясняют юноши и девушки также свое нежелание стать монахами и монахинями.

 

Необходимо подчеркнуть, что вполне здоровому представлению Ренессанса о совпадении полового общения с периодом зрелости не соответствовала действительность: далеко не все мужчины и женщины могли вступать в брак рано. Очень часто классовые интересы мешали осуществлению такого здорового принципа. Правда, браки, заключенные в молодые годы, были довольно обычным явлением как среди дворянства и бюргерства, так и в крестьянстве, там, где не существовало подворного права, исключавшего раздел земли и признававшего законным наследником только старшего сына. Проповедники даже часто ополчались против ранних браков. Мурнер восклицает:

 

"Ныне он и она  быстро женятся,  хотя им вместе и нет тридцати лет".

 

В некоторых деревнях уже четырнадцатилетняя девушка считалась способной к браку. Однако, с другой стороны, существовал целый класс, которому вступление в брак было запрещено или во всяком случае очень затруднено, а именно подмастерья. Вступать в брак имели право часто одни только самостоятельные ремесленники или те, кто готовились стать самостоятельными. Но так как большинство цеховых регламентов не пускало в ряды мастеров пролетарские элементы подмастерьев, "сыновей не мастеров", то, разумеется, для значительного их числа это было равносильно запрещению вступать в браки. Там же, где подмастерьям разрешалось вступать в браки, существовал другой закон, в силу которого женатый подмастерье не имел права стать мастером, т. е. косвенно и это постановление было равносильно запрету жениться. Поистине односторонний классовый интерес не мог противопоставить желанию вступить в брак более крепкой преграды! И, однако, эти указы были мало действительны, так как в эпоху Ренессанса встречаются даже женатые ученики, и что они были не исключением, видно из того, что в цеховом регламенте существовал особый параграф, касавшийся "учеников, вступающих в брак". Так, например, в относящихся к 1582 г. статутах вюртембергских каменщиков и каменотесов говорится: "Если ученик в годы ученичества женится, то он все-таки обязан окончить свои два года выучки".

 

Подобно тому как в эпоху Ренессанса браки очень часто заключались рано, так никогда, быть может, люди не вступали столь охотно вторично в брак, как тогда. Конечно, это явление объясняется важностью упорядоченного хозяйства для мелкоремесленного   производства.   Но,   несомненно,   здесь  действовал в значительной степени и основной чувственный тон времени.

 

199

 

В высшей степени характерно и то обстоятельство, что никогда так часто немолодой уже вдовец не вступал в брак с молодой девушкой, а вдова в зрелом возрасте не выходила замуж за молодого парня. Вполне соответствуя чувственной тенденции эпохи, эта черта, с другой стороны, противоречила ее здоровым инстинктам. Что люди прекрасно понимали это противоречие, видно из того, что такие неравные браки подвергались высмеиванию словом и картиной. Если юноше, женившемуся на старухе, предсказывали, что он на брачном ложе получит "насморк", то о молодых женах и старых мужьях говорили, что первые - те "лошади, на которых старики быстро доедут до могилы". Старикам, кроме того, предсказывались уже в брачную ночь рога, ибо в таких браках, по народной поговорке, "слишком мало молятся". Последнее выражение было насмешливым обозначением "брака между стариком и чувственной молодой женщиной" и связано с одним анекдотом, сообщенным Августом Тюнгером в его фацециях, вышедших в 1480 г.

 

Чисто чувственное воззрение на любовь привело, естественно, к тому, что стремились как можно чаще испытать физическое наслаждение. Другими словами, ненасытность - одна из характерных черт половой жизни Ренессанса. Эту черту мы находим во всех странах: от испанского и итальянского юга до английского или голландского севера, от Западной Франции до Юго-Восточной Германии - всюду мужчины и женщины отличались непомерным аппетитом...

 

Хотя женщины и пассивны по натуре, однако они в этом отношении не только не уступали мужчинам, а, если верить современным поэтам и новеллистам, даже превосходили их своей требовательностью. Мы можем вполне верить новеллистам, так как эта черта обусловлена именно женской пассивностью. Вспомним новеллу Боккаччо об отшельнике Алибеке. Чтобы обрисовать ненасытность женщин, сатирики заявляли, что у них вообще, кроме любви, ничего другого в голове нет: о чем бы с ними ни беседовать, все, даже самое невинное, они истолковывают в этом смысле. Рабле облекает эту мысль по своему обыкновению в гротескную форму.

 

"Вспомните, что случилось в Риме в 240 году с основания города. Молодой знатный римлянин встретил у подножия Целийского холма римскую даму по имени Вероника. Она была глухонемая. Ничего не подозревая, он спросил ее, каких сенаторов видела она наверху, причем он по свойственной итальянцам живости жестикулировал руками. Не понимая его слов, дама, естественно, вообразила, что он требует от нее того, о чем она сама думала, что обыкновенно

 

200

 

молодые люди требуют от женщин. Знаками, которые в деле любви несравненно целесообразнее, действительнее и очаровательнее слов, она пригласила его пойти с ней в ее дом, стоящий в стороне, и знаками же объяснила ему, как ей приятно будет предаться любовной игре".

 

Впрочем, сатира Рабле еще значительно отстает от жизни, принять во внимание факты, сообщенные Брантомом... Особенно требовательны в любви были, однако, если верить современникам, вдовы. Предписанный законом год траура редко соблюдался, так что даже еще в Средние века были назначены наказания, если вдова вторично вступала в брак по прошествии 30 дней после смерти мужа и вознаграждение, если она в продолжение года честно оплакивала покойного. Поэтому существовало воззрение, что тот, кто женится на вдове, непременно станет рогоносцем. Испанская пословица гласит: "Que la jornada de la viudez d'una mujer es d'un dia" - "Вдовство вдовы продолжается только один день", а французская пословица гласит: "Печаль вдовы только в ее верхнем платье". Только верхнее платье траурное, так как большинство вдов продолжало носить цветные сверкавшие нижние части костюма как средство воздействия на чувственность мужчины. Третий взгляд гласил: вдовы любят вдвойне, ибо хотят вознаградить себя со вторым мужем за те лишения, которым их подвергал первый, и потому нет ничего опаснее, как жениться на вдове, бывшей уже два или три раза замужем. Брантом посвятил в своем сочинении целую главу любви вдов, и более половины приводимых им примеров касается их ненасытности. О той же теме немало рассказали также итальянские и немецкие новеллисты.

 

Нет ничего удивительного, что в эту эпоху женщины нередко публично хвастали этой своей требовательностью. Так, Маргарита Наваррская величала себя "самой женственной женщиной во всем королевстве". Стоит только заглянуть в ее "Гептамерон", чтобы понять, как правильно она оценила себя. Эти женщины, фантазия которых была насыщена сладострастными картинами, были как бы воплощением полового чувства.

 

Если многие матери завидовали своим более молодым дочерям, имевшим больше шансов нравиться мужчинам, то новеллисты сообщают нам и о таких, которые стремились найти дочерям мужей, неутомимых в "турнире любви". Они поступают так потому, что "знают по опыту, что от одного этого зависит счастливая жизнь тех, у кого есть состояние, и что скорее можно отказаться даже от богатства, чем от этого".

 

Такие благоразумные матери - новеллисты называют их обыкновенно самыми благоразумными - зорко присматривались к репутации мужчин, способных и готовых вступить в брак. Они наводили справки у знакомых, друзей, в церкви и на улицах.

 

202         

 

Прежде чем получат нужные сведения, они не позволят мужчине явиться в дом в качестве жениха. Подробнее всего развита эта тема в одной новелле-пословице итальянца Корнацано.

 

Мать молодой красивой девушки выбирает ей в мужья бедного, но стройного юношу, который славится своей силой. Дочь, естественно, ничего не имеет против того, что выбор мужа производится под таким углом зрения. Автор новеллы доказывает правильность взгляда матери тем, что даже этот молодой силач не мог удовлетворить требовательности молодой женщины и спасся от ее бешеной влюбленности только путем грубоватого средства.

 

Женщины, разумеется, отличаются неистощимой хитростью при достижении своей цели и притом с первого же дня брака. В своих "Gesamtabenteuern" ("Совместные приключения". - Ред.) (III, 95) Гаген передает содержание новеллы, посвященной этой теме и восходящей к стихотворению, относящемуся к концу Средних веков. При таком чисто физическом взгляде на любовь величайшее преступление, которое может совершить мужчина, заключается в том, что он обманывает ожидания женщины, что он на словах сильнее, чем на деле. Женская жалоба на подобное хвастовство - обычная тема современной сатиры, масленичных пьес и пластического искусства.

 

203

 

Цель единобрачия всегда и везде предполагала принципиальное требование добрачного целомудрия. На практике это требование применялось, однако, исключительно к женщине. От жены муж требовал прежде всего, чтобы она сохранила свою физическую нетронутость до брачной ночи. Ее девственность принадлежала только ему. Сколько бы это требование ни облекалось в хитроумные идеологические измышления, в нем отражается, как уже было выяснено в первой главе, не более как материальная цель единобрачия, заключающаяся в производстве законных наследников. Тот факт, что жених в брачную ночь найдет невесту нетронутой, служит ему первой гарантией, что она и в браке будет соблюдать ему верность и что дети, которые произойдут от этого брака, будут его детьми. Для жениха не может быть поэтому более неприятного разочарования, как узнать в брачную ночь, что его невеста имела уже связь. Во "Freidank"e ("Благодарность жениха". - Ред.) говорится:

 

204

 

"Лучше иметь на ложе ежа, чем невесту, лишившуюся своей невинности".

 

Высокая оценка, которая давалась физической нетронутости женщины, - в ней усматривали высшую женскую добродетель - обнаруживалась в эпоху Ренессанса в целом ряде чрезвычайно откровенных обычаев, особенно свадебных, имевших целью публично доказать всему миру, что женщина в этом отношении "достойна" или "недостойна". Девушке сплетался венок, женщину, до брака лишившуюся невинности, старались всячески унизить в глазах сограждан.

 

Наиболее распространенный признак отличия заключался в том, что достойная невеста подходила к алтарю с венком на голове: она носила "почетную корону целомудрия". Венок (Schapel, Schapelin) - признак девственности. Невесты-девственницы имели далее право распускать волосы на непокрытой голове. Наоборот, невеста, которая еще до брака сошлась с мужчиной, хотя бы с женихом, должна была удовольствоваться вуалью. В немецкой народной песне XV столетия девушка не впускает возлюбленного в спальню, ссылаясь на ожидающее ее в противном случае клеймо.

 

"Кто стучится ко мне в дверь? Я его все равно не впущу. А то мне пришлось бы носить вуаль, когда другие девушки украшают-

 

205

 

ся венком. Мне было бы стыдно, очень стыдно, и чем дальше, тем больше".

 

В Нюрнберге "падшая" девушка должна была идти в церковь с соломенным венком на голове, толпа осыпала место перед дверью ее дома сечкой и ее называли "испытанной девкой". В Ротенбурге церковная епитимья * заключалась в том, что невеста, потерявшая невинность, должна была стоять на паперти с соломенной косой, приделанной к волосам, а ее совратитель обязан был в продолжение трех воскресений появляться в церкви в соломенном плаще, а также возить свою возлюбленную в тачке по всему местечку, причем толпа забрасывала обоих грязью.

 

Везде там, где мелкая буржуазия была политической господствующей силой, стало быть там, где процветало ремесло, она облекла все эти требования и воззрения в законодательную форму. Описанные народные обычаи не только санкционируются как церковные епитимьи, но и получают юридическую силу. Таким "запятнанным молодым" предписывались далее всевозможные ограничения: они имели право пригласить на свадьбу только определенное количество гостей, угостить их только определенным количеством свадебных блюд, да и самая свадьба праздновалась не так долго, как у "достойных" молодых, и справлялась в день, в который обычно не бывало свадеб, например, в Меммингене в среду, которая в глазах народа пользовалась дурной славой. В соответствующих указах открыто выставлялась самая цель этих постановлений: заклеймить тех, кого они касались.

 

В одном нюрнбергском указе, изданном в XVI в. и неоднократно возобновлявшемся в XVII столетии, направленном исключительно против гнусного порока "растления девушек", говорится, что это делается для того, чтобы "молодые предстали публично пред всеми в том позоре, в котором они сами виноваты". Мало того. Обе стороны подвергались еще серьезным телесным наказаниям и денежным штрафам, особенно значительным, когда добрачная связь жениха и невесты обнаруживалась только после свадьбы, будь то вследствие преждевременного рождения ребенка или благодаря доносу. Наказание было потому серьезнее в таких случаях, что жених и невеста "обманули своим молчанием церковь и общину Господа и не сообщили об этом эконому при священническом доме", как говорится в вышеупомянутом указе: они хотели присвоить себе почести, на которые не имели права.

 

Дабы благородная профессия доносчиков не вымирала, а и впредь обнаруживала кипучую деятельность, давая тем возможность отделить "добрых" от "злых", доносчик получал тре-

 

* Епитимья  (эпитимия)  -  в   христианстве  церковное  наказание   в  виде поста, длительных молитв и т. п. Ред.            

 

206

 

тью часть денежного штрафа. Некоторые указы обязывали даже невесту, если донос был "обоснован", подвергнуться осмотру со стороны двух назначенных городским советом акушерок, которые должны были выяснить, "находится ли она еще в честном состоянии девственности"... Невеста, не подчинившаяся такому осмотру, не имела права на "честную" свадьбу. Таким же путем ей, впрочем, разрешалось и самой очиститься от павшего на нее подозрения.

 

Еще более грубое, на наш взгляд, воззрение отражается в другом свадебном обычае, при помощи которого в разных странах и местностях невеста была обязана публично доказать или при помощи которого она доказывала, что вступила в брак девственницей. Обычай этот заключался в том, что на другой день после свадьбы простыня или рубашка невесты с торжеством вывешивались или показывались из окна. Только такое документальное доказательство спасало в глазах соседей и друзей честь новобрачной. Чем явственнее были следы крови, тем нахальнее выставлялась простыня напоказ соседям, ибо тем выше была слава невесты как девственницы. Брантом сообщает об этом обычае, каким он существовал в Испании, следующее:

 

"Женщина имеет еще одно средство доказать свою незапятнанность, а именно на другое утро после свадьбы показать кровавые следы борьбы, как это делается в Испании, где окровавленная простыня вывешивается из окна при громких криках: "Virgen la tenemos (Мы считаем ее девушкой, она девственница)".

 

Аретино и итальянские новеллисты сообщают, что подобный же обычай существовал и в Италии. В Швабии встречается аналогичный обычай. Если здесь муж обвинял жену, что она уже не была девушкой, когда выходила замуж, то ее родители могли или должны были доказать противное. С этой целью свадебная простыня представлялась на рассмотрение суда. Если муж был неправ, он подвергался денежному взысканию и сорока ударам. Если же он был прав, то брак считался несостоявшимся, а молодая к тому же еще изгонялась из родительского дома, "так как в доме отца предавалась разврату".

 

Подобный обычай сохранился до сих пор в славянских странах.

 

Разумеется, в тех местах, где такие обычаи сохранялись дольше, они принимали все более символический характер. Выставлялись уже не самые следы или во всяком случае следы, очень ретушированные. Естественно, что это должно было совершиться рано или поздно, даже там, где не преследовали при этом обмана. Опыт очень скоро научил людей, что свадебная ночь Может и не сопровождаться "кровавой бойней", а девственность невесты все же будет неоспоримым фактом.

 

207

 

Высокая оценка, которая давалась физической нетронутости женщины, явствует еще из того обстоятельства, что потеря девственности делала женщину в глазах всех низшим существом. Она имела поэтому часто право предъявлять к тому, кто ее обесчестил, иск о вознаграждении. С другой стороны, мужчина мог требовать от родителей невесты, лишившейся своей девственности, более значительного приданого.

 

Все эти обычаи и законы, с которыми к тому же совершенно совпадало общественное мнение в эпоху Ренессанса, однако, нисколько не мешали тому, что как раз в эту эпоху не только мужчины, но и женщины особенно часто нарушали предписание добрачного целомудрия. При общей напряженности эротического чувства число добрачных связей должно было неизбежно возрасти. В мелкобуржуазной среде вышеуказанные моральные воззрения, соответствовавшие как нельзя лучше ее интересам, всегда пользовались величайшим почетом и значением, так как экономическое существование мастера предполагало самую почтенную и солидную форму брака. Но если даже большинство мещанских девушек страшно боялись тогда (как и теперь) публичного скандала, так как он клеймил их обыкновенно на всю жизнь ввиду ограниченности круга, в котором протекала эта жизнь, то очень часто еще более горячая кровь оставалась победительницей. Мелкобуржуазная мораль могла поэтому войти в жизнь только таким образом, что соблюдались внешние приличия. А что тогда считалось "внешним приличием", мы узнаем ниже на ряде различных курьезных примеров.

 

В жилах этой эпохи текла более горячая кровь, наполняя сердца мужчин и женщин более страстными желаниями. Чем утонченнее становились средства, позволявшие избежать опасности, тем более возрастала у женщин готовность подчиниться велениям чувств и испытать те радости, которые Ренессанс ценил более всякой другой эпохи. Добрачные связи женщин в эпоху Ренессанса должны были быть в порядке вещей почти во всех слоях населения. В литературе каждой страны встречается огромное количество заявлений на этот счет. С другой стороны, есть ряд обстоятельств и явлений, превращающих подобное предположение в достоверный факт.

 

В литературе встречаются даже многочисленные документы, на основании которых можно было бы заключить, что небольшое число женщин вступали в брак чистыми, как ангелы.

 

Ограничимся лишь немногими данными, свидетельствующими о добрачных связях девушек.

 

208

 

Для Италии Корнацано удостоверяет в новелле, основанной на поговорке "Кто был свидетелем, того да благословит Бог", что нет ни одной девушки старше десяти лет. Епископ, выведенный в новелле, говорит своим слушателям:

 

"Прежде чем стать епископом, я был исповедником, и все девушки старше десяти лет признавались мне, что у них уже было по крайней мере два любовника".

 

О Франции говорится в одной новелле Тюнгера:

 

"Немецкий дворянин, умевший немного говорить по-французски, въезжал верхом по мосту в Авиньон. Усталая лошадь начала спотыкаться, когда взошла на мост. Девица, очевидно легкого поведения, разразилась при виде этого смехом и стала издеваться над всадником. "Ах, мадам! - возразил он. - Вы едва ли удивитесь тому, что моя лошадь спотыкается, если узнаете, что она это делает всегда при виде женщины легкого поведения". "Ох!

- воскликнула та. - Если это так, то советую вам не въезжать в город, ибо иначе вы сломаете себе шею".

 

Было бы нетрудно удесятерить для каждой страны число таких примеров. Ибо нет такого рассказчика новелл, автора масленичных пьес, собирателя шванков или сатирика, который не подносил бы своим читателям подобные факты. Само собою понятно, что в двух приведенных примерах чувствуется преувеличивающий язык сатиры, но она не искажает картину времени, а только рельефнее подчеркивает ее коренную сущность.

 

Важной причиной того, что люди тогда легче поддавались своим чувствам, была легкость вступления в брак. Она в значительной степени устраняла опасность публичного порицания. Пока церковное венчание не было еще принудительным законом - а мы видели, что против него долго и упорно восставали, - достаточно было простого обещания женитьбы, чтобы брак считался законным. В Германии, например, достаточно было простого "предложения и согласия". А если за этим следовало Разделение ложа, то брак считался и состоявшимся. Для законности брака не требовалось ни публичного оглашения, ни составления брачного контракта. Когда в брак вступали молодые люди, то даже в этом случае не требовалось согласия родителей и опекунов. В результате - целый ряд так называемых "случайных браков", Winkelehen (точнее, тайных браков. - Ред.), которые церкви пришлось признать, хотя она и делала это весьма неохотно.

 

211

 

Если к этому прибавить, что число жалоб, поданных покинутыми женщинами на мужчин, было чрезвычайно велико, и что подобное печальное состояние продолжалось целое столетие, то отсюда следует, что эти "случайные браки" представляли не более как удобную форму, в которой мужчины и женщины удовлетворяли свои горячие сексуальные желания. Иначе невозможно истолковать этот факт, раз известно, что большинство этих женщин было обмануто и покинуто. Другим доказательством в пользу чрезвычайно частых добрачных связей также и девушек является расцвет фабрикации искусственной девственности. Это "искусство" было известно уже Возрождению, а не только эпохе Рококо или нашему веку. Все аптекари и продавцы специй торговали тогда также и мазями, и средствами, при помощи которых можно было завуалировать потерянную девственность, так что новый любовник или муж не только получал иллюзию, что он первый удостоился любви этой женщины, но и видел явные следы, подтверждавшие его уверенность. У Аретино можно прочесть грубоватое описание употребления такого "обновляющего девственность средства" и узнать по поводу этого, как невеста, достаточно сведущая в искусстве любви, сумела этим путем разбить самое основательное подозрение и прослыть образцом целомудрия.

 

212

 

И, по-видимому, торговля этими средствами отличалась бойкостью, а спрос на них был очень велик, так как хронисты то и дело сообщают, что аптекари наживали их продажей значительные состояния. Поэтому не только аптекари и продавцы специй торговали такими средствами, а также бесчисленное множество шарлатанов, акушерок и даже странствующих студентов, так как дело было выгодное, а спрос никогда не прекращался. В песне одного странствующего немецкого студента, относящейся к XV столетию, говорится: “Если девица потеряла свою невинность, то я состряпаю ей мазь”.

 

213

 

Мужчины в большинстве случаев прекрасно знали о распространенности таких махинаций и потому, желая удостовериться в нетронутости девушки, прибегали к разным волшебным средствам, пуская их незаметно в ход еще до свадьбы. Такие средства, призванные выяснить, является ли девушка еще невинной, были в употреблении в разных местностях. Приведем как единственный пример "воду гагат" (раствор смоляного угля). Об этом средстве в средние века говорили: "Если девушка выпьет эту воду и с ней ничего не случится, то она невинна, если же она после этого станет мочиться, то она уже не девушка". Так сами мужчины старались остаться в дураках! Ибо таким образом даже падшая женщина могла доказать, что она невинна. И, вероятно, женщины очень скоро раскусили это.

 

Если отсюда, с одной стороны, следует, какое большое значение придавалось тогда физической нетронутости девушки, то, с другой стороны, отсюда явствует то, о чем мы выше упомянули, а именно что предписание добрачного целомудрия тогда постоянно нарушалось. Отсюда необходимо сделать далее вывод, что часто женщина отдавалась будущему мужу еще до брака и что многие и многие порядочные девушки стыдливо носили "почетную корону целомудрия" (в день свадьбы), хотя раньше упражнялись не с одним юношей в игре "метания копья в кольцо" (Ringestechen), как называют "турнир между мужчиной и женщиной, в котором мужчина остается победителем только тогда, когда захочет женщина".

 

Так как путем приличного поведения и дешевых средств шарлатанов можно было оставаться в общественном мнении девушкой, не будучи ею на самом деле, то больше всего боялись беременности, ибо только она влекла за собой опалу общества. Этот страх беременности очень трогательно выражается в целом ряде народных песен. Как пример приведем одну песню, относящуюся к XV в. и не забытую также и в продолжение всего XVI столетия, как видно из дошедших копий.

 

"Споем мы вам новую песню о маленьком писаре, который посватался к невинной девушке, которую очень любил. Он подарил ей красную юбку. Зачем? Он хотел понравиться ей и получить разрешение спать в ее спальне. В полночь он постучался в дверь девушки, и дверь отворилась ему. И вот они покоятся рядом. Девушка спрашивает его: "А если родится ребенок, кто будет его отцом?" "Дорогая, я позабочусь о ребенке, я дам ему золото и серебро и буду ему отцом!" И когда это случилось, отгадайте, чем все кончилось? Писарь покинул страну. Какой позор, не правда ли? И все-таки это бывало так часто".

 

Безвестный поэт прав: "Это бывало так часто". Каждый день случалось, что девушки оставались брошенными с ребенком на

 

214

 

руках или под сердцем, а отец отправлялся на все четыре стороны - в "доброе старое время" чаще даже, чем теперь. У нас на этот счет достаточно данных. Ограничимся одним фактом. Выставив в своих статутах условием принятия в цех законность происхождения, мастера, конечно, хотели избавиться только самым простым для того времени средством от неприятной конкуренции, но если они постоянно пускали в ход эту формулу и могли успешно ею оперировать, то это доказывает только, что число незаконнорожденных должно было быть огромным.

 

Так как это число было так велико, то "доброе старое время" не только торговало очень бойко испытанными средствами восстановления утраченной девственности, но и с большим успехом пускало в ход другое "искусство", а именно аборт. Да, и это тоже "часто бывало", чаще даже, чем воображают те, кто видят в наших предках образцы нравственности и целомудрия. Доказательством служит хотя бы длинный список средств, издавна практиковавшихся против "задержки кровей". Список таких "надежных" средств, рекомендовавшихся любой акушеркой девушкам, не желавшим обнаружить своего падения, был уже в эпоху Ренессанса чрезвычайно длинен. До нас дошел такой перечень, содержащий ровно 250 таких средств, обыкновенно настой из тех или других растений, вызывавший менструации. С некоторыми из них были связаны самые фантастические представления, так, например, "диптам действует так сильно, что его нельзя положить даже на постель беременной". Одни средства были довольно невинного свойства, другие, напротив, чрезвычайно опасны. И, однако, как раз последние пользовались особенной популярностью и величайшим доверием. Достаточно упомянуть о головнистой ржи или о донском можжевельнике. Об употреблении последнего у нас имеется наибольшее количество сведений.

 

Как велика была вера в действие донского можжевельника, видно уже из многочисленных его эпитетов: "пальма девственности", "розмарин девственности", "детоубийца", "древо девственности". Это было самым популярным средством аборта, постоянным утешением, последней надеждой женщин и девушек, жаждавших любви. Даже в самом маленьком садике предусмотрительные женщины поэтому усердно разводили и оберегали его. Как только подрастала девушка, ее старшие товарки нашептывали ей, что это деревце может все исправить. Каждая девушка знала об этом и говорила другой: "Парни стоят друг за друга, друг за друга Должны стоять и девки". О распространенности плодоуничтожающего действия донского можжевельника свидетельствуют афоризмы и поговорки на английском и на других языках. В одной древнеанглийской балладе говорится об употреблении можжевельника (Savin-tree) молодой девушкой ради аборта.

 

215

 

She is gane to the garden - To put’off the savin tree

But for a'that she could say, (or) do, - The babie it would not die *.

 

У норвежцев встречается следующий рифмованный афоризм:

 

Sevenbom sevenbom - Наг gjurt saa mangen jomfru from.

 

Это значит: не одна девица обязана только этому кусту, если считается целомудренной.

 

В тех случаях, когда средство сразу не действовало, беременные девушки прибегали к более радикальным приемам, как-то: горячим ваннам, бешеным танцам и еще более безумным экспериментам, практиковавшимся повсюду. "Она танцует так, точно завтра хочет произвести ребенка", - говорили об усердной танцорке, не пропускавшей ни одного танца и отличавшейся во время танца особенным усердием.

 

Неудивительно, что и литература Ренессанса богата указаниями на частое применение аборта. По-видимому, особенно в этом отношении отличались придворные круги. Оно и понятно. Здесь искушения были особенно многочисленны, а добрачная беременность грозила особенными неприятностями. Характерный пример можно найти у Брантома. Молодая девушка, забеременевшая от принца и родившая ребенка вне брака, спокойно отвечает на нравственное негодование окружающих:

 

"Меня следовало бы порицать не за мой проступок, а за мою непредусмотрительность. Если бы я была такой умной, как большинство моих товарок, поступающих еще хуже меня, то я позаботилась бы об устранении последствий и не находилась бы теперь в затруднительном положении".

 

Возмущало не то, что молодая дама разрешила принцу более чем одни только нежные взгляды и поцелуи, безнравственность усматривалась в беременности и в ребенке, в неумении соблюдать правила игры, заключающиеся в том, чтобы всем рисковать, не теряя ставки - видимости добродетели. Из других данных видно, что в придворных кругах было, по-видимому, немало женщин, которым чуть не каждый год грозила опасность нежеланной беременности. Анонимный французский автор пишет:

 

"С тех пор как барышни так хорошо осведомлены относительно медикаментов, что уже не боятся неловкого положения, в которое их может поставить слишком пылкий любовник, все больше падает ремесло куртизанки. Ибо для кавалера гораздо приятнее развлекаться с благородной дамой, не рискуя ничем. С тех пор барышни поэтому не выходят из себя, когда любовник требует от них большего, чем право созерцать ее прекрасное лицо и прекрасную грудь".

 

* Она пошла в сад - сорвать можжевельник, И сказать

   она только могла - дитя не умрет. Ред.

 

216

 

В заключение следует упомянуть, что аборт тогда не считался преступлением, так что можно было довольно открыто рекомендовать и получать подобные средства. Там же, где полагалось наказание, оно редко применялось.

 

Словом, нет никакого сомнения в правильности последнего стиха вышеприведенного стихотворения: "Да, это часто бывало".

 

 

Если мы в предыдущем абзаце утверждали, что в эпоху Ренессанса случаи добрачных связей были особенно часты, то мы не хотим этим сказать, что это было право, признанное моральным кодексом века, а только то, что это было следствием повышенной эротики эпохи, неизбежным везде там, где классовые интересы не выдерживали натиска основной тенденции эпохи.

 

Однако бывали также случаи, были целые классы, где добрачное половое общение женщины прямо санкционировалось кодексом морали. Мы имеем в виду обычай "пробных ночей", преимущественно - заметьте, только преимущественно! - существовавший в деревне и распространенный во всей Европе. Совсем этот

 

217

 

обычай никогда не исчезал и сохранился во многих местностях вплоть до наших дней. Он восходит к давним временам и известен под разными названиями. Несмотря на древность этого обычая и на его распространенность, наши сведения о нем немногочисленны. Древнейшее его описание относится к XVIII в. и касается специально Швабии. Подробность этого обычая Фр. Г. Фишер описывает следующим образом в своей брошюре, посвященной этому вопросу:

 

"Почти во всей Германии, особенно в той части Швабии, которая именуется Шварцвальдом, среди крестьян держится обычай, в силу которого девушки уступают своим ухаживателям еще задолго до свадьбы права, принадлежащие обыкновенно только мужьям.  Но было бы совершенно неправильно думать, что эти девушки лишены женской нравственности и расточают свою любовь без всякой сдержанности всем своим любовникам.   Ничего подобного. Деревенская красавица умеет так же экономно распоряжаться своими прелестями   и   скрашивать редкие моменты наслаждения такой же сдержанностью, как и любая барышня, сидящая за туалетным столиком.

 

218

 

Как только деревенская девушка достигает зрелости, за ней начинают ухаживать парни, и тем в большем количестве, чем больше у нее достоинств, пока они не заметят, что один среди них пользуется ее особенными симпатиями. Тогда они все исчезают, и счастливец имеет право посещать ее по ночам. Однако он плохо соблюдал бы романтическое приличие, если бы вошел к ней через дверь. Деревенский этикет требует, чтобы он совершал свои ночные визиты через окно под крышей.

 

Этот нелегкий подвиг доставляет любовнику первоначально только то преимущество, что он может   поболтать несколько часов с девушкой, лежащей в постели совершенно одетой, застрахованной против всех козней Эроса. Когда она засыпает, он обязан покинуть ее, и только постепенно их беседа становится  оживленнее. Впоследствии девушка предоставляет ему возможность, среди всевозможных шуток и забав в деревенском духе, удостовериться  в  ее  скрытых прелестях, позволяет ему застать ее  в легком  одеянии и наконец разрешает ему все, чем женщина может удовлетворить чув-

 

219

 

ственность мужчины. Но и теперь она соблюдает постепенность, хотя правила современных приличий не позволяют мне вдаваться в подробности. Многое можно угадать уже по самому названию "пробные ночи", хотя первые визиты называются собственно "ночными посещениями" (Kommnächte).

 

Часто девушки отказывают любовнику в последнем доказательстве любви до тех пор, пока тот не прибегнет к насилию. "Пробные ночи" устраиваются каждый день, "ночные посещения" - только накануне праздников и во время праздников. Первые продолжаются до тех пор, пока обе стороны не убедятся в своей пригодности к браку или пока девушка не забеременеет. Только после этого крестьянский парень официально сватается, и помолвка, а потом свадьба быстро следуют друг за другом. В тех деревнях, где еще господствуют патриархальные нравы, парень нечасто покидает беременную девушку. В противном случае он навлек бы на себя ненависть и презрение всей деревни. Зато очень часто бывает, что молодые люди расходятся после первой или второй "пробной ночи". Девушка не рискует потерять свою репутацию, так как вскоре появляется другой парень, готовый сызнова начать с ней роман. Только если "пробные ночи" несколько раз подряд не приводят к браку, девушка может попасть в двусмысленное положение. Деревенская публика считает себя тогда вправе предположить, что у нее есть какие-нибудь скрытые недостатки. Крестьяне считают этот обычай настолько невинным, что часто, когда священник спрашивает их о здоровье "дочерей, они в доказательство того, что те растут и процветают, откровенно и с отеческой гордостью отвечают, что их дочки уже "принимают ночных посетителей".

 

В своей брошюре Фишер приводит, кроме того, еще несколько более старинных документов, доказывающих существование этого обычая и в других местах. Так, в одном древнем документе сообщается: "У саксов существует отвратительный, законом признанный обычай, в силу которого жених сначала проводит ночь У невесты, а потом уже решает, женится ли он на ней или нет". Другой автор, Квардус из Кембриджа, говорит в своем описании Уэльса, что "прежде браки редко устраивались без предварительного соития, так как существовал обычай, в силу которого родители отдавали своих дочерей, причем деньги считались потерянными, если девушка отсылалась обратно домой".

 

В первой главе мы уже указали, какое большое значение имеют для крестьянского хозяйства дети, что они даже главное условие его существования. В этой экономической необходимости и в некоторых характерных для крестьянства отношениях собственности лежит ключ к разгадке этого обычая, на первый взгляд не вяжущегося с прочей идеологией единобрачия. Как

 

221

 

только мы прибегнем к помощи этого ключа, все загадки и вопросы, которые задает этот обычай историку культуры, разрешаются сами собой. Тогда мы поймем, во-первых, продолжительное существование этого обычая в разных странах, поймем почему он сохранился, несмотря на моральные проповеди церкви, поймем также ясно причину многочисленных отличий, характеризующих этот обычай в разных местностях, поймем, почему он в одних местах возник, а в других нет, и т. д. ...

 

В самом деле, каждая особенность этого обычая отражает особенности отношений собственности данной местности и прежде всего, конечно, особенности наследственного права. Этот ключ объясняет нам, далее, многочисленные различия в правовых последствиях, которые в разных местностях имели эти "пробные ночи" и "ночные посещения", почему в одной местности "проба" имела место лишь накануне свадьбы, почему в другой местности половые отношения, сопутствовавшие ей, обязывали к заключению брака, а иногда такую принудительную силу имел лишь факт беременности и т. д.

 

Этот обычай объясняется, разумеется, не одним только непосредственно экономическим мотивом, а именно желанием узнать, годится ли женщина для деторождения, а также рядом других обстоятельств. Хотя последние и не содержат причину его возникновения, но они помогли его возникновению и упростили в сильнейшей степени его существование, а также предопределили некоторые его формы.

 

Одним из таких обстоятельств, имеющих особое значение для горных местностей, является разная роль, которую играют в процессе труда холостой парень и незамужняя девушка, роль, разъединяющая их на более продолжительное время, чем в других местах. Между тем как мужчина занят в горах рубкой леса, часто в отдаленных лесах, девушка также часто пасет скот на не менее отдаленном альпийском лугу. При таких условиях неизбежно должны были выработаться определенные случаи, когда оба пола сходились для совместного времяпрепровождения. Естественно, что это происходило ночью, притом в каморке девушки, так как только ночь освобождала парня и девушку от работы, а в ее каморке парень всегда мог застать девушку. Так приспособилось в горных местностях естественное, иным путем не осуществимое желание совместного общения полов к главной цели крестьянского брака, превратив обычай в прочный и долго существовавший институт.

 

Мы выше упомянули, что обычаи "пробных ночей" и "ночных визитов" жил преимущественно среди крестьянства. В самом деле он не ограничивался одним только крестьянством, а был распространен в XV и XVI вв. также и среди городского бюргерства, и притом, по-видимому, во всей Европе. Один хронист

 

222

 

сообщает, что итальянские горожанки разрешали своим возлюбленным "пробные ночи", причем те, однако, должны были воздерживаться, и что даже патриции не видели в этом ничего предосудительного. О существовании того же обычая в Северной Франции говорит одно старофранцузское стихотворение, в котором обсуждается следующее: одна дама разрешила возлюбленному провести с ней ночь, но в полном воздержании. Вопрос гласит: кто из них приносит большую жертву?

 

О существовании этого обычая в Германии мы имеем самые точные и надежные сведения, так как они запротоколированы

 

223

 

судебным производством и касаются известных исторических лиц. Речь идет о разбиравшихся на суде претензиях к Варваре Лёффельгольц, впоследствии жене знаменитого гуманиста Виллибальда Пиркхеймера, ее первого возлюбленного Зигмунда Штромера.

 

В этом любовно-брачном деле, о котором мы имеем превосходный этюд, написанный нынешним хранителем городской библиотеки в Нюрнберге Эмилем Рейке, напечатавшим и объяснившим эти документы, речь шла о том, что истец, Зигмунд Штромер, требовал выполнения брачного обещания, данного ему Варварой Лёффельгольц. Прежняя его возлюбленная потом, однако, раздумала и отрицала это обещание. Так возникло довольно продолжительное дело, в котором с обеих сторон были выдвинуты в широком объеме мнения компетентных лиц. Самое ядро спора для нас безразлично, зато тем важнее то, что во время этого процесса обстоятельно обсуждались и "пробные ночи", имевшие место между влюбленными. Именно в одну из таких ночей Варвара будто и дала обещание выйти замуж. Об этих ночах Рейке сообщает на основании документов:

 

"Варвара должна была признаться, что она впускала истца по ночам в свою комнату, и, хотя она и утверждала, что он первоначально бывал у нее не более двух часов, ей было доказано, что она провела с ним по крайней мере шесть целых ночей. Обвиняемая не отрицала этого, но заявила, что ничего предосудительного в эти ночи не совершалось.

 

Павел Имгоф и его жена - близкие родственники Варвары, в квартире которых она принимала визиты Зигмунда Штромера, - спокойно входили в комнату по наивному обычаю времени, садились к ней на постель и спали в одной комнате с ней и с истцом. Один из молодых супругов, по-видимому, даже всегда присутствовал при ночных визитах Штромера в качестве блюстителя приличия. Этот вывод можно сделать из того, что Урсула Имгоф заявляла, что получила ключ от комнаты Варвары от нее самой. Впрочем, она их часто оставляла и одних".

 

Прибавим в виде пояснения, что все эти ночные интимные посещения происходили в доме Гольцшуера, в одном из самых знатных патрицианских домов в Нюрнберге. Мартин Гольцшуер был дядей сироты Варвары Лёффельгольц, а Павел Имгоф был его зятем, и в его доме молодые жили некоторое время. Прибавим далее, что в самом факте этих интимных ночей ни суд, ни компетентные лица не видели ничего предосудительного, и так как жалоба Зигмунда Штромера осталась без последствий, то они, стало быть, из этого не делали вывода, что Варвара Лёффельгольц имела намерение впоследствии выйти за него замуж.

 

Этот запротоколированный факт не оставляет никакого  сомнения в том, что интересующий нас обычай был известен и весь-

 

224

 

ма распространен и среди бюргерства. Из актов процесса мы видим, что подробности его здесь те же, что и у крестьянства. Только вступление носило у бюргерства менее романтический характер, так как любовник приходил не через окно под крышей и не какими-нибудь другими опасными для жизни путями, а в худшем случае черным ходом.

 

И, однако, несмотря на совпадение этого обычая у крестьян и у бюргерства, все же существовало значительное различие, а именно в конечной цели и поэтому в самом существе дела.

 

Можно констатировать, что в разных местностях крестьяне устраивали своих достигших зрелости дочерей в возможно отдаленных комнатах. Отсюда следует, что здесь рано или поздно молодые люди в самом деле сходились, что они не обнаруживали никакой сдержанности, а удовлетворяли свою страсть с бешенством животных...

 

В среде бюргерства этот обычай носил по существу иной характер и осуществлялся на деле поэтому иначе. Хотя в нашем распоряжении лишь очень скудный материал, все же мы с некото-

 

225

 

рым основанием можем утверждать, что если девушка из этих кругов впускала к себе в комнату один или несколько раз симпатичного ей ухаживателя и даже в конце концов разрешала ему лечь с ней на одну постель, то это еще не значило, что молодые люди в самом деле сходились. Ибо каждое явление имеет свою собственную логику. А эта логика приводила к тому, что в бюргерской среде этот обычай был не более как примитивной и грубой формой флирта. Это доказывается не только целым рядом выражений относящихся к этому обычаю, но и тем, что, как мы видим из процесса Варвары Лёффельгольц, при этих ночных свиданиях

присутствовала на краю постели dame de garde (дежурная дама. - Ред.). Разумеется, этот ангел-хранитель буржуазного кодекса приличий был настолько благоразумен, что неоднократно оставлял комнату, очевидно, с той целью, чтобы дать больше простора интимным шуткам и забавам обоих флиртующих.

 

Это, конечно, не исключает того, что условие воздержания, которое влюбленная мещаночка ставила претенденту на ее руку - или на ее состояние! - порой и не соблюдалось. Неисполнение этого обещания было даже, вероятно, довольно обычным явлением, и даже в "лучших семействах" в конце концов не довольствовались нежными ласками или удовлетворением эротического любопытства и т. д., а требовали всего и позволяли все. Жаждущие любви люди, одаренные здоровыми чувствами, просто не в силах устоять перед сильным искушением при таких благоприятствующих ему обстоятельствах. Это одинаково приложимо к юноше и к девушке, и в этом отношении даже самые благовоспитанные мещанки не составляют исключения. Отсюда следует далее, что девушка, практиковавшая этот обычай, часто бывала менее довольна мужчиной, исполнившим данное обещание, чем мужчиной, не сдержавшим своего слова, но оправдывавшимся тем, что при виде таких прелестей даже самые честные намерения тают, как воск в огне.

 

Прибавим к этому еще то, что уже и тогда умели предотвращать последствия, о чем свидетельствуют сотни разных поговорок, бывших у всех на устах и сохранившихся в продолжение столетий. Но даже если в городе речь шла не о том, о чем в деревне, если здесь было лишь следствием то, что там считалось главной целью, то все же следовало бы наконец привыкнуть при оценке также и бюргерства в прошлом истолковывать такие понятия, как женское целомудрие, женская нравственность иначе, чем ныне принято, и иначе, чем это до сих пор делали романтики - апологеты прошлого, отчасти преднамеренно, отчасти по невежеству.

 

Если в бюргерстве "пробные ночи" были, по существу, не чем иным, как примитивной формой флирта, то у дворянства, где этот обычай также существовал, они служили не только флирту,

 

226

 

но, как и у крестьянства, средством взаимного испытания. В этом классе означенный обычай также восходит к очень древним временам, ибо вся рыцарская героическая легенда положительно изобилует подобными примерами. Мы находим их повсюду: в песне о Гудрун, в Парцифале, в легенде о Лоэнгрине, в песнях французских трубадуров и немецких миннезингеров, в испанских романсах - словом, везде. Все эти литературные данные говорят нам о том, что девушка охотно разделяет ложе богатыря, или о том, что она не

менее охотно дает ему место на своем, чтобы после "испытания" согласиться на брак с ним.

 

В песне о Гудрун о помолвке короля карадинов с сестрой Гервига говорится:

 

"Она сдалась не без колебаний, как обычно поступают девушки. Ему предложили ее любовь, и витязь молвил: "Она нравится, я постараюсь ей так служить, что меня найдут на

 

228

 

ложе". Рыцарь и девушка помолвились и с нетерпением ожидали пришествия ночи: тогда оба они испытали тайное блаженство".

 

"Испытание" Эльзы Брабантской в "Лоэнгрине" описывается следующим образом:

 

"Когда Эльза Брабантская, эта прекрасная, целомудренная девушка, была ночью приведена к князю, которому она была люба, императрица сама сопровождала ее к постели. Комната была разукрашена коврами, кровать блистала красным золотом и богатыми шелками. Одеяла были затканы разными животными. На это ложе легла девушка, чтобы испытать сладость любви. Пришел и император, приказал прислуге покинуть комнату и простился с молодыми. Девушку раздели, и витязь прижал ее

 

229

 

к себе крепко и нежно. Больше я ничего не скажу, скажу только что он нашел то, чего искал".

 

О таком добрачном половом общении между благородной дамой и рыцарем свидетельствуют также многочисленные народные песни. Как на пример мы укажем на заключительные стихи старонемецкой поэмы "Сокол", облекающие в самые простые слова самую интимную тему:

 

"Он сел к ней на траву и сделал ей сладко-больно. Он искал любви и нашел ее. Сладкая любовь обоих связала".

 

Существование "испытания" в дворянской и княжеской среде доказывается не только изящной литературой, но и документальными данными. Так, император Фридрих III после помолвки с принцессой Леонорой Португальской получил от ее дяди, короля неаполитанского Альфонса, послание, в котором тот предлагал ему немедленно же подвергнуть племянницу "испытанию", потому что если оно состоится в Германии и если молодая дама не окажется во вкусе императора, то родне придется заплатить за ее дорогостоящую "обратную доставку". Вот соответствующее место этого письма:

 

"Ты увезешь мою племянницу в Германию, и если она тебе не понравится, то ты ее пошлешь обратно или бросишь ее и женишься на другой, поэтому устрой брачную ночь уже здесь, чтобы, если она тебе понравится, ты мог бы ее взять с собою как приятный товар, а если нет, то оставить ее нам как обузу".

 

В нашем распоряжении имеется даже документальное указание на неудачное княжеское "испытание". Мы имеем в виду "испытание", устроенное в продолжение полугода графом Иоганном IV Габсбургским Герцлауде фон Раппольдштейн в 1378 г. В данном случае вина была его. "Испытание" окончилось безуспешно, так как, по заявлениям дамы, на которой должен был жениться граф Габсбургский, последний в продолжение шести месяцев не обнаружил своей мужественности. Этот отрицательный результат был оформлен, и бумага передана даме, очевидно, чтобы не уронить ее в глазах других возможных претендентов. Что девушка полгода находилась в самом щекотливом положении, не порочило ее чести по тогдашним княжеским представлениям; ее честь была бы запятнана только в том случае, если бы претенденту удалось достигнуть своей цели. Подобные документы, конечно, куда важнее описаний, встречающихся в героических сказаниях.

 

Из этих примеров ясно видно, какое принципиальное различие существовало между "пробной ночью" и официальным "разделением ложа"; видно, что первое в тех случаях, когда речь шла не только о государственных интересах, но и об индивидуальном наслаждении, всегда предшествовало второму, помолвке и бракосочетанию.

 

230

 

Нет ничего удивительного, что в этом отношении обычаи дворянской и княжеской среды совершенно совпадали с обычаями крестьянства. И там и здесь действовали аналогичные интересы. В среде дворянства и князей главная цель брака - потомство, обязанное сохранять наследство и род. Вот почему "испытание" сохранилось и до сих пор при княжеских дворах. Вся разница только в том, что теперь это "испытание" берет на себя наука. Консилиум врачей обсуждает, каковы виды на потомство и каковы гарантии, предлагаемые физическими данными жениха и невесты.

 

 

В конце Средних веков формы взаимного ухаживания носили у всех почти классов и во всех странах очень примитивный характер. То были не более чем так называемые первоначальные формы галантерейности. Другими словами, оба пола выражали друг другу свою симпатию не иначе как недвусмысленным путем грубых прикосновений. Не только глаза, но и руки имели полную свободу действия. Разумеется, крестьянин поступал откровеннее и грубее дворянина или бюргера, с другой стороны, немецкое дворянство вело себя более неуклюже, чем итальянское и испанское, но все это были количественные, а не качественные различия.

 

231

 

В старонемецком романе "Ruodlieb", изображающем вещи со свойственной Средним векам откровенностью, встречаются в своем роде классические места, характеризующие грубые приемы ухаживания крестьян. Укажем здесь лишь на следующую сцену. Отважно-дерзкий парень, названный автором "рыжим" за его огненно-красные волосы, заходит к немолодому уже крестьянину, женившемуся вторично, после смерти первой жены, на молоденькой, хорошенькой девке. При виде молодой пышногрудой крестьянки в страннике пробуждается желание ею обладать, и он придумывает соответствующий план. Желая усыпить ревность старика, он объявляет себя двоюродным братом его жены. Молодая крестьянка, которой крепкий парень пришелся чрезвычайно по вкусу, соглашается на эту мистификацию, и между ними завязывается беседа, в которой он намекает ей на свое желание, а она выражает согласие. Надо ждать ночи, когда старик заснет. Однако ничто не мешает получить и дать между тем несколько авансов. И молодые люди не мешкают. Не успел старик выйти на мгновение из комнаты, как они уже использовали момент. "Una manus mammas tractabat et altera gambas, quod celabat ea super expandendo, crusena" *. И так как это вполне во вкусе молодой крестьянки, то она распускает свое платье, так что "рыжий" даже в присутствии мужа может до известной степени продолжить свою любовную забаву.

 

Если в деревенских кругах, как видно из этого примера, ухаживание отличалось прямо грубостью, то бюргерство и дворянство были по меньшей мере неуклюжи и еще далеки от всякой утонченности. Обе стороны всегда прямо направлялись к "конечной цели". Флирт, конечно, был очень в ходу, его разрешали и им пользовались при всяком случае и во всяком месте, но без нужды им не ограничивались. Мужчина всегда пользовался случаем "взять плохо защищаемую крепость", как тогда выражались. Словом, обе стороны в принципе предпочитали кратчайший путь.

 

Более утонченные формы ухаживания и любви встречаются сначала и долго лишь среди куртизанок (как и в древности). Куртизанки знали, что в этом их главная притягательная сила в глазах мужчин. И они высмеивали дам, не доросших до их конкуренции. Римские куртизанки, например, издеваясь, говори-

 

* "Одна его рука жала грудь, а другая - колени, а она, чтобы скрыть это, Распустила нижнюю юбку" (лат.). Ред.

 

233

 

ли о благородных римлянках, что они, правда, всегда готовы отдаться, но не понимают даже утонченности, которую придает любви речь. "Chiavano come cani, ma sono quiete della bocca, come sassi" *.

 

Чем победоноснее развивалось денежное хозяйство, тем многочисленнее становился класс, имевший возможность жить исключительно для наслаждения, тем женщина в этих кругах становилась быстрее и заметнее предметом роскоши. Вместе с тем самое наслаждение, и прежде всего наслаждение в любви, получало все более утонченную форму. L'Art d'aimer (искусство любить. - Ред.) становилось в этих кругах высшей, важнейшей и популярнейшей наукой. "Порядочные" дамы стали понимать не только рафинированное действие циничных слов в любви, но и употреблять все бесчисленные прочие трюки, при помощи которых можно повысить любовное наслаждение. Законные жены, которые когда-то отдавались любви, как "бревна", стали превосходить самих куртизанок, как мы выше уже указали, так что, по словам современников, "было гораздо приятнее любить благородную даму" или "с благородной дамой вступить в турнир любви", чем с опытнейшими жрицами любви, "так как

 

* "Говорят, как собаки, но молчат, словно камень держат во рту" (ит.). Ред.

 

234

 

первые отличаются большими достоинствами ума и воспитания, а в искусстве любви не уступают последним".

 

Своего апогея достигла утонченность вместе с победой абсолютизма, который не только провозгласил женщину орудием наслаждения, тайной царицей, но и прямо, открыто возвел ее на престол. В этих кругах превращение "бревна" в "мастерицу любви" шло особенно быстро. Брантом пишет по этому поводу:

 

"Что касается наших хорошеньких француженок, то в прежние времена они все были очень неловки и отличались неуклюжей манерой любить. Однако за последние пятьдесят лет они научились у других наций стольким тонкостям и изысканностям, переняли у них такие ухищрения и обычаи, а может быть, и сами всему этому научились, что ныне превосходят в этом отношении все нации. Я слышал и от иностранцев, что в этом пункте они заслуживают преимущество. К тому же циничные слова звучат на французском языке гораздо приятнее, сладострастнее и гораздо более возбуждают, чем те же слова на других языках".

 

Нации, у которых учились француженки, были испанцы и итальянцы, а французы в свою очередь стали отныне учителями немцев.

 

235

 

Коснуться рукой груди хорошенькой женщины, притом при всех, было первым актом преклонения перед ней, и этот прием встречается постоянно во всех классах. Так делали при каждом удобном случае, и прежде всего в собраниях и при посещениях, в особенности же во время танца. Такой шутливый жест нисколько не предполагал более интимных отношений, наоборот, он сам часто становился началом более близкого знакомства. Отсюда следует, что такое поведение тогда не казалось предосудительным, а считалось вполне естественным. Поэтому и женщина - если только была недурна - видела в этом не оскорбление, а лесть и комплимент, и притом вполне законные. И если она обладала красивой грудью, то она не очень и противилась этим жестам мужчины, а если и противилась, то больше для вида, или ради вящей пикантности, или прямо для того, чтобы дать возможность оценить ее прелести лучше, чем позволяла господствовавшая мода.

 

О распространенности и популярности этого метода свидетельствует процитированная выше рифмованная проповедь Мурнера. Из предыдущего видно, что Мурнер - хотя он и сатирик - вовсе не преувеличивал. Если мужчина позволял себе подобные комплименты действием, если женщина постоянно вызывала на это и находила в этом удовольствие, то это не что иное, как друг друга дополняющие и друг от друга неотделимые части и разные стороны одного и того же явления, а именно основной чувственно-животной тенденции века. Эта тенденция - та внешняя рамка, в пределах которой одна черта логически обусловливает другую: завоевание земной жизни обусловливает культ физического, культ тела обусловливает (по отношению к женщине) культ груди, культ груди - культ ее наготы, а этот последний - соот-

 

236

 

ветствующую ему форму признания мужчиной. А это соответствующее признание выражается в как можно более частом и откровенном заявлении, что телесная красота ценится выше всего. По духу времени мужчина не может выразить это настроение иначе, как подчеркивая при каждом удобном случае свое желание завладеть

этими столь заманчиво выставленными сокровищами и смело и дерзко протягивая к ним руки. В рамку общей картины надо, естественно, включить и принципиальное снисхождение женщины к подобной предприимчивости мужчины, и, наконец, убеждение всех в невинности этого грубого комплимента.

 

Неудивительно после всего сказанного, что литература и искусство всех народов необычайно богаты примерами этой первоначальной формы галантерейности. Ограничимся лишь некоторыми примерами, так как та же тема затрагивается нами в других комбинациях то и дело на всем протяжении нашей работы. В "Spiel von Jungfrauen und Gesellen" * одна из девушек говорит:

 

"Выслушайте теперь и меня. Из меня хотели сделать монашенку... Но по утрам я не люблю поститься и потому позволяю молодцам трогать меня. Я предпочитаю вино воде и потому не гожусь в монастырь".

 

В одной эпиграмме Клемана Маро говорится:   

 

"Прекрасная Катарина воспламенила мое сердце. Шаловливо опустил я руку за ее корсаж, пока не воспламенилась и она".

 

* "Игра девиц и парней". Ред.

 

237

 

Особенно откровенны, разумеется, проповедники-моралисты, ополчавшиеся против безнравственности века. Гейлер из Кайзерсберга говорит в своей известной проповеди, представляющей переделку "Narrenschiff" ("Корабль дураков". - Ред.) Себастьяна Бранта:

 

"Третий грех - любить касаться голого тела, т. е. хватать женщину и девушку за грудь. Некоторые люди думают, что если они разговаривают с женщиной, то непременно должны схватить их за грудь.  Это большая нравственная разнузданность".

 

От Брантома мы узнаем из многочисленных приводимых им исторических примеров, что и высшие круги относились весьма неравнодушно к таким удовольствиям. Целую главу он посвящает теме "О касаниях в любви". Глава начинается словами:

 

"Что касается касания, то надо признаться, что оно очень приятно, ибо завершение любви - наслаждение, а последнее невозможно без того, чтобы не касаться любимого предмета".

 

Разумеется, ограничивались не одной только грудью. Гриммельсгаузен рассказывает о своем герое Симплициссимусе, что он должен был ежедневно искать блох у жены полковника, так как ей было приятно, когда молодой парень касался ее груди и других частей тела. Брантом сообщает разные случаи из придворного общества, когда дамы давали придворным кавалерам возможность касаться всего их тела и удостовериться таким образом в реальности их интимнейших прелестей. Английские придворные хронисты, например Гамильтон, говорят нам о таких же фактах из жизни английского двора и т. д.

 

238

 

В пластическом искусстве, в рисунках и картинах изображение грубого прикосновения мужчин к женской груди - один из излюбленнейших мотивов. Все протягивают руку к этим заманчивым плодам любви: юноша, мужчина, старик. Это первая победа юноши, ежедневная пища мужчины, последнее утешение старца. Влюбленный, все равно мужик или дворянин, обыкновенно опускает руку за корсаж возлюбленной и не может достаточно насладиться этой игрой. Он исследует упругость, пышность, величину, форму, красоту ее грудей. Если парень хочет обнять девушку, он одной рукой берет ее за грудь, другой за талию. Ландскнехт и мужик, сидящие в трактире, поступают так же. Каждая женская грудь, еще не отцветшая, пользуется таким почетом. В особенности голландские художники, великие и малые, любят изображать подобные сцены, и каждый создает их по нескольку, но и немцы, итальянцы и французы усердно воспроизводят подобные сюжеты.

 

Все эти картины доказывают яснее ясного, с какой любовью это делается. Художник хочет прославить одно из величайших удовольствий, которые только существуют, и не знает границ в этом прославлении. Это применимо даже к большинству морализующих сатирических изображений. Сообразно сильно развитой морализующей тенденции века многочисленные, можно даже сказать, большинство таких картин проникнуты нравственным наставлением. Сатирическая мораль эпохи говорит: не одна жен-

 

239

 

шина только потому позволяет прикасаться к ней, что таким образом легче всего может опустошить карманы мужчины. И сатира воспроизводит это явление в ряде простых, недвусмысленных картин. Между тем как влюбленный юноша занят пышным корсажем снисходительной партнерши, последняя украдкой вынимает деньги из его кармана. А если кошелек его туго набит, то девица ничего не имеет и против его еще более дерзких вольностей. 

 

Когда с ней влюбленный старик, то женщина может даже и открыто опустошить его карманы, так как все равно платить за  любовь он может уже только одной лишь монетой. Наслаждаясь  красотой расцветающей девушки, забавляясь пышной прелестью

 

240

 

зрелой женщины, старик спокойно смотрит, как она вытаскивает деньги из его мешков и считает их на столе. Последнее положение - это часто и сатирическая форма изображения брака между стариком и молодой девушкой.

 

Как ни метка сатира этих листков и картин, нельзя не видеть, что они косвенно восхваляют те самые нравы, которые высмеивают. Изображая "блудного сына" в компании падших женщин, расстегивающим сразу двум из них корсаж, или старика, удовлетворяющим свою бессильную похоть созерцанием раскрытой пышной женской груди, художник вместе с тем изображает предмет, манящий к "грезу", с таким вдохновением и восторгом, что поступок как "блудного сына", так и старика становится самой естественной вещью. И тот и другой были бы дураками, если бы поступили иначе.

 

Другой обычной темой литературы и искусства служит тот и в жизни обычный факт, что вместе с деньгами исчезает и женская любовь. В старой немецкой народной песне говорится:

 

241

 

"Моя милая улетела, как пташка, на зеленую ветвь. Кто будет со мною коротать длинные зимние ночи? Моя милая заставляла меня сидеть рядом с собой и смотрела через мое плечо на мой кошелек. Пока в нем были деньги, она меня ценила, а когда они вышли, погасла и любовь. Моя милая написала мне письмо, в котором говорит, что любит другого и забыла меня. Что она меня забыла, не очень-то печалит меня. Пусть потеряно, что нельзя удержать. Мало ли на свете хорошеньких девушек".

 

В пластических изображениях мораль этой истории представлялась обыкновенно так, что мужчина, за которым недавно еще нежно ухаживали, бесцеремоннейшим образом выставляется на улицу и ему указывается путь-дорога.

 

Само собой понятно, что во всех странах снисходительные девицы и женщины, охотно позволяющие дерзкому молодцу всевозможные вольности, пользуются большим спросом, чем сдержанные, отказывающие ему в них. Не одна строго нравственная девушка заплатила за свою сдержанность тем, что любовник бросил ее, предпочитая ей другую, которая охотно отдает прелести своего тела во власть его рук за право хозяйничать в его кошельке. В стихотворной пьесе "Die Egon" выступает такая девушка, покинутая за свою скромность, и говорит:

 

"У меня был жених, обещавший на мне жениться. Но прошло уже около четырнадцати недель, и он не хочет исполнить своего обещания. Другая отбила его у меня. Она позволяет ему трогать ее, а сама в это время занимается его кошельком. Хорошо это не кончится".

 

Было бы неосновательно думать, будто роль женщины в этом флирте была совершенно пассивная, будто она сводилась только к тому, что она не противилась. Женщина знала во все времена, что необходимо случаю подставить ножку, чтобы заручиться успехом. А этот маневр заключался в том, что женщина ловко создавала обстановку, которая провоцировала мужчину к весьма ею желанной, хотя и стыдливо отклоняемой активности. Одним из главных средств для достижения этой цели была мода, в которой женщина систематизирует то, что особенно действует на чувственность мужчины. Формы же диктовались моде основной тенденцией века.

 

Но женщина всегда шла в этом направлении так далеко, как только позволяла эпоха. Мы уже знаем, какие смелые средства и формы допускало в этом отношении Возрождение, какие возможности предоставляло оно взорам по отношению к женской груди. То были, естественно, не единственные средства, и так же естественно то, что остальные не уступали им по смелости и грубости: смелому декольтированию сверху вниз соответствовало не менее смелое систематическое декольтирование снизу вверх.

 

242         

 

Женщина слишком хорошо знала гипнотизирующее воздействие своих ног и еще более - интимных прелестей, хотя бы зрелище длилось всего секунду, другими словами, она скоро угадала значение зрения в любви. И потому глазам мужчины предоставлялись широчайшие свободы. Декольтирование снизу вверх достигалось в эпоху Ренессанса главным образом путем танца или игр, главная прелесть и главная соль которых состояли часто в возможно большем оголении женщины. Ограничимся здесь этим простым указанием, так как танцу и играм будет посвящено детальное описание в главе об общественных развлечениях.

 

Здесь необходимо еще обосновать индивидуальную смелость, до которой нередко доходили женщины этой эпохи в использовании вышеуказанных средств воздействия. Хронисты разных стран сообщают нам, что женщина охотно сама старалась очутиться в щекотливом положении или охотно позволяла друзьям застигать ее в таком положении. В такой ситуации она оставалась часто очень долго, "чтобы убедиться, что мужчина удостоверился в ее прелестях и в ее красоте". Примеры можно найти в новеллах королевы Наваррской, у Брантома и почти у всех современных новеллистов. Брантом пишет: "Часто дамам доставляет удовольствие показываться нам без помех, так как они чувствуют себя безупречными и убеждены, что могут нас воспламенить". О многих благородных дамах французского двора сообщается далее, что они позволяли кавалерам исполнять при них обязанности камеристок. Так они особенно охотно разрешали им надевать себе чулки и башмаки, так как это, по словам одной французской рукописи XVI в., дает "влюбленным дамам самый удобный случай показать мужчинам, которые им нравятся, те прелести, которые иначе они не могли бы обнаружить". Далее в этой рукописи говорится: "Дамы исходят при этом еще из той мысли, что мужчина с темпераментом никогда не упустит такого случая, чтобы не позволить себе некоторые вольности". С другой стороны, эта ситуация позволяет им всегда помешать ему зайти в его галантных предприятиях дальше, чем "им позволяют их совесть и честь".

 

В другом современном сочинении говорится:

 

"В наше время найдется немного дам, которые не оказали бы подобных знаков милости не только друзьям, но даже и чужим. Некоторые уступали это право ухаживателю уже по прошествии нескольких дней, ибо современные женщины говорят: "Глаза и руки друга еще не делают мужа рогоносцем". И потому они предоставляют рукам и глазам друзей величайшую свободу... Есть немало благородных дам, относительно которых многие придворные кавалеры могут похвастать, что имеют наглядное представление об их тайных прелестях, и, однако, эти дамы

 

243

 

считаются образцами нравственности и добродетели. И совершенно основательно. Ибо они не унижают тем своих мужей, а только усиливают зависть в других, которым позволено разве созерцать эти несравненные красоты, тогда как мужья могут ими во всякое время и сколько угодно наслаждаться".

 

Эта наиболее смелая форма эксгибиционизма, как гласит научный термин для определения этого вида похотливости, составляла, как видно, спорт, которым тогда увлекались и приличные дамы. Эта форма позволяла им, по крайней мере в воображении, праздновать оргии.

 

Подобные вольности разрешались кавалерам и незамужними девушками. И прежде всего, конечно, тем холостым кавалерам, которых хотели побудить сделать предложение. И метод этот венчался успехом.

 

"Не одна благоразумная дама сумела тем, что ловко позволяла претенденту на ее руку удостовериться в ее красоте, крепче приковать к себе, чем при помощи влюбленных взглядов и остроумнейших слов".

 

К тому же это было и безопасно, так как - говорили люди - "от взглядов еще не забеременела ни одна девушка". Напротив, если слава ее интимных прелестей переходила из уст в уста, то это в значительной степени повышало шансы дамы на счастье. О тех женщинах, которые отказывали в таких пустяках, хотя бы даже их об этом просили, всегда ходил слух, что им нужно скрывать тайные пороки, которые неминуемо вызовут отвращение в мужчинах, как только они о них узнают. Этот факт удостоверен и Брантомом в главе о "зрении в любви".

 

При таких условиях немудрено, если мужчина, настолько несообразительный, что упускал неиспользованным случай и не понимал, чего хочет женщина, протягивая ему галантно ногу или требуя от него услуг камеристки, подвергался жесточайшим насмешкам.

 

Таковы примитивные формы галантерейности. Надо сознаться, что грубая активность мужчин только соответствовала недвусмысленной форме, в которой женщина обращалась к нему.

 

В эпоху Ренессанса жизнь давала мужчине и женщине сотни возможностей проявления таких грубых форм взаимного ухаживания. Узость условий существования, совместное жительство на ограниченном пространстве, наконец, примитивные средства удовлетворения потребности в совместном общении - все это создавало, так сказать, почву для постоянного воздействия друг на друга. Ограничимся одним примером: путешествиями.

 

245

 

В эту эпоху путешествия были не очень в ходу, женщины же особенно редко путешествовали. Если же обстоятельства вынуждали к этому, то люди за все время путешествия были положительно прикованы друг к другу. Если путешествовала женщина, то, конечно, не только с мужем или братом, а также часто с другом или знакомым, потому что опасность дороги заставляла ее даже в случае недалекого путешествия заручиться защитником. Так как дороги были плохи, то повозки не годились для путешествия, к тому же такое путешествие обходилось дороже и совершалось не так быстро. Путешествовали поэтому обыкновенно верхом. Но и здесь сложность тогдашних путешествий вынуждала к упрощениям. Если путешествовала дама, то она садилась или спереди, или сзади своего спутника на того же коня. Знатные дамы отправлялись в таком виде и на охоту. Таким образом дама и ее спутник находились в продолжение целых часов в интимной близости. Мужчине к тому же часто приходилось поддерживать женщину там, где дорога пересекалась рытвинами или рвами. Так естественно, что желание водило часто рукой мужчины - и конечно, и женщины! - если только они были добрыми друзьями или сделались таковыми во время путешествия. Что в большинстве случаев так и бывало, вполне понятно и не нуждается собственно в подтверждении, хотя подобные подтверждения можно найти у всех хронистов.

 

Начиная с миннезингеров и кончая новеллистами, мы узнаем то и дело, что всадник порывисто прижимал к себе и нежно ласкал хорошенькую девушку из знати или здоровую крестьянку. Таково содержание очень грубого рассказа, записанного в XV в. Августом Тюнгером (речь идет о крестьянке и попе), аналогичный случай сообщает циммернская хроника, также возникшая в XV в., где речь идет уже о знатной даме, часто совершавшей недалекие путешествия специально с целью использовать их для флирта.

 

Аналогичными привилегиями часто пользовались гости и посетители. Считалось почти честью для себя, если желанный гость через короткое время вступал врукопашную с женой или взрослой дочерью. Когда гость пользовался особенным почетом, то хозяйка нередко спешила послать ему для времяпрепровождения хорошенькую дочку. А гость доставлял дому честь, если находил дочку хорошенькой и оказывал ей внимание, которое не ограничивалось непременно одними поцелуями, и, однако, это никому не казалось предосудительным. Еще к Средним векам относится обычай, о котором сообщают нам миннезингеры и хронисты: посылать на ночь знатному гостю красивую служанку или достигшую зрелости дочь, а порой эта роль выпадала и на долю

 

247

 

самой хозяйки. Этот обычай назывался "отдать жену по доверию". В своем "Gäuchmatt" Мурнер упоминает об этом обычае как о существовавшем еще в XVI в. в Нидерландах:

 

"В Нидерландах еще держится обычай, в силу которого хозяин, если у него есть дорогой гость, посылает к нему жену по доверию". Как охотно исполняли женщины эту роль, когда речь шла о красивом госте, так как он наилучшим образом оправдывал "доверие" - конечно, не мужа, а жены, - видно из французской рыцарской поэмы, где жена должна отказаться от этой роли ради красивой служанки, так как ее муж еще не спит и, по-видимому, не поклонник этого обычая. Вот это место:

 

"Графине было приятно иметь такого гостя. Она приказала изжарить для него жирного гуся и поставить в его комнате роскошную постель, на которой любо было растянуться. Отправляясь спать, графиня призвала самую красивую и благовоспитанную из своих служанок и сказала ей украдкой: "Дорогое дитя, пойди к нему и служи ему как подобает. Я сама бы охотно пошла, да не хочу этого сделать из стыдливости перед графом, моим господином, который еще не заснул".

 

Были, впрочем, и такие гости, которые оправдывали доброе доверие мужей, но их было не очень много. Гартман фон дер Aye говорит о наблюдениях, сделанных им в Германии: "Надо признаться, таких людей не очень-то много".

 

Насколько эпоха находила флирт действием естественным, видно, между прочим, очень наглядно из того, что его всячески поощряли. В Аугсберге, например, еще в середине XVII в. господствовал обычай давать жениху и невесте возможность беспрепятственно удовлетворять свои желания. Один хронист говорит:

 

"Если жених посещал невесту, им отводили особый стол в углу комнаты и загораживали его испанскими ширмами так, чтобы они были одни".

 

Жениху и невесте даже разрешалось открыто обмениваться очень откровенными нежностями. Не надо было, однако, быть непременно женихом и невестой, чтобы пользоваться такими правами. Приведенный выше процесс Варвары Лёффельгольц служит тому убедительным доказательством. Прекрасная Варвара, правда, утверждала, что во время ночных визитов Штромера "ничего особенного" не происходило, но надо думать, что она хотела сказать, что не произошло только самого главного. Как в этом частном случае, так и вообще во время ночных посещений происходило весьма многое.

 

Таков должен быть вывод, если мы не хотим насиловать факты. Этот обычай служил как в городе, так и в деревне прежде всего первобытному флирту, удовлетворению обоюдного эротического любопытства и обмену грубоватыми нежностями. Необ-

 

248

 

ходимо еще раз это подчеркнуть. Смелые жесты были единственной беседой между молодыми людьми с того момента, как девушка впускала в свою каморку парня. Только ради этой цели приходил он, только этого ждала от него она и потому оба играли свою роль соответствующим образом: одни с большим темпераментом, другие с большей утонченностью, третьи с большей неловкостью. Но всегда происходило одно и то же. В этом общении не было ничего духовного, ничего душевного, царила одна животная чувственность.

 

Немецкое выражение "In Zucht und Ehren (по чести и приличию)" значило только, что взаимные нежности вращались в границах, считавшихся тогда допустимыми. Но эти границы были чрезвычайно растяжимы. А эпоха была крепко убеждена, что в юности мужчина и женщина имеют полное право на подобные удовольствия. И в них не находили поэтому ничего позорящего. Оспаривать внутреннюю логику таких интимных визитов может только историк с предвзятой точкой зрения, ибо это значит не более, как превратить поколение пышущих здоровьем людей произвольно в жалкую компанию хилых стариков, страдавших размягчением спинного мозга. Кто желает нащупать истинный пульс века, может умозаключить только так, как умозаключили мы.

 

Эти грубые формы взаимного флирта и ухаживания, несомненно, значительно облагородились в эпоху Ренессанса. По мере того как под влиянием новых экономических сил богаче становилась общая культура, одухотвореннее становилась и любовь, все более превращаясь в искусство. Она постепенно переставала быть простой стихийной силой, возвышаясь до уровня сознательного, оформленного переживания. Конечно, это имело место далеко не во всех классах, например крестьянство и мелкое дворянство пребывали по прежнему в состоянии животной грубости, но зато тем более это наблюдалось у буржуазии, развивавшейся вместе с торговлей. Это понятно. Именно эта часть бюргерства была носительницей нового содержания истории, и она же присвоила главные плоды богатой жатвы, взращенной новыми экономическими силами.

 

 

Брак считался в XV и XVI вв. высшим состоянием. Быть холостым или старой девой считалось, напротив, пороком, и к таким людям относились как к заклейменным. Поэты и писатели без удержу прославляют брак. На всех языках, в самых разнообразных видах раздается гимн в честь его: "На брачном ложе спится мягче всего". Кто живет в браке, тому открыты в будущем небеса, остальным грозит ад.

 

249

 

Это постоянное громкое восхваление брачной жизни как высочайшей заслуги имеет свои довольно явственно выступающие наружу естественные причины. Последние, однако, коренятся в гораздо меньшей степени в тех моральных мотивах, которые

 

250

 

приводились в пользу брака, а скорее в настоятельных нуждах эпохи. Развившаяся индустрия нуждалась в людях, в рабочих руках, в покупателях. Абсолютная княжеская власть нуждалась в солдатах. Чем больше людей, тем лучше. С другой стороны, росту населения противодействовали сильнейшие преграды. Если в Средние века население не увеличивалось благодаря усилению могущества церкви - вместе с последним росло число монастырей и их обитателей, живших в принудительном безбрачии, - то теперь на сцену выступили еще более опасные факторы.

 

Вместе с новым хозяйственным порядком родились и его страшные спутники - чума, алкоголизм, сифилис. Распространявшаяся во все стороны торговля создавала условия, придававшие всем этим болезням эпидемический характер. Все эти болезни сокращали не только вообще население, но главным образом его мужскую половину, так как мужчины легче подвергались заболеванию - во время путешествий, посещения домов терпимости и т. д. - и им в первую голову пришлось расплачиваться за новый экономический порядок. Убыли мужского населения способствовали также учащавшиеся распри и походы. При таких условиях безбрачие становилось все более открытой социальной опасностью, каждый холостяк - прямым врагом общества.

 

Вот почему люди вдруг открыли моральные преимущества брака и усмотрели высшую его форму в возможно многодетном браке. Так как эта экономическая потребность совпадала с основной чувственной тенденцией века, то действительность совпала с этой важнейшей идеологией. Семьи с дюжиной детей были тогда не редкостью. От брака Виллибальда Пиркхеймера с Варварой Лёффельгольц произошло тринадцать детей, аугсбургский хронист Буркхарт Цинк, дважды женатый, имел восемнадцать детей, отец Альбрехта Дюрера столько же, у Антона Тухера было одиннадцать, папский секретарь Франческо Поджо оставил также восемнадцать признанных им детей, среди них четырнадцать незаконных. В некоторых и довольно многочисленных семьях число детей доходило и превышало цифру двадцать.

 

Если брак считался важнейшим учреждением в интересах сознательно направляемой эволюции, то в тех же интересах речь шла всегда только об одной специфической форме брака, а именно о патриархальной семье. Муж признавался неограниченным властителем. Этого требовала организация ремесленного производства, принуждавшая каждого подмастерья и каждого ученика "протянуть ноги под стол мастера", т. е. все участвовавшие в производстве были прикованы к дому мастера. Рядом с авторитетом в мастерской должен был стоять авторитет в семье. Прославляя брак, прославляли вместе с тем и все, что было в интересах безусловного господства в браке мужчины. "Муж да

 

251

 

будет утешением и господином жены", "муж да будет хозяином ее тела и состояния", "женщина да слушается советов мужа и поступает как женственная женщина по его воле". Даже его возможной грубости жена обязана противопоставить тем большую кротость.

 

"Если он кричит, она да молчит, если он молчит, она пусть с ним заговорит. Если он сердит, она да будет сдержанна, если он взбешен, она пусть будет тиха и т. д."

 

Кротость жены должна идти даже так далеко, чтобы стерпеть измену мужа. И даже когда это происходит у нее в доме, она должна молчать. Если муж ухаживает за молодой служанкой, то она обязана делать вид, будто ничего не замечает, "если же она уличит их, то она пусть прогонит эту похотливую дрянь, дабы предотвратить худшее несчастие". Вместе с тем она обязана наставить мужа добрым словом на путь истинный, ибо уже тогда во всем всегда была виновата "похотливая дрянь". И по-прежнему жена обязана видеть в муже своего господина.

 

Женщина, не желавшая подчиняться этим законам, казалась эпохе величайшей преступницей. Образу мышления Ренессанса вполне соответствовало право, предоставленное мужу, наказывать телесно жену, если она систематически не покорялась его власти. Уже Рейнмар фон Цветер советует мужу следующим образом поступить с упрямой женой:

 

"Брось ласковость и возьми в руки дубину и испробуй ее на ее спине, и чем чаще, тем лучше, со всей силой, чтобы она признала в тебе своего господина и забыла бы свою злость".

 

Вот единственный способ "укрощения строптивой". В некоторых, в XVI в. очень распространенных, поговорках мужьям рекомендуются аналогичные и даже еще более драконовские меры наказания. Сами женщины находили такое обращение совершенно естественным - раб всегда ведь мыслит так, как его господин, пока в нем не проснется самосознание. Закон также повсюду предоставлял мужу права телесно наказывать жену.

 

Это порабощенное положение женщины в браке никогда, однако, не удерживало ее усматривать тем не менее в браке высшую цель жизни и стремиться к тому, чтобы в борьбе за мужчину - "в борьбе за штаны" - остаться победительницей. Это понятно. Законы природы - высшие законы. Однако общественная мораль разрешала женщине естественное и нормальное удовлетворение своих чувств только в пределах брака. С другой стороны, брак был тогда в гораздо еще большей степени, чем теперь, для женщины средством устроиться. Существовало еще очень мало женских профессий. Если присмотреться к современным документам, то мы увидим с неотвратимой убедительностью, что борьба женщины за мужчину велась тогда с таким

 

252

 

ожесточением, которое в истории больше не повторялось. Причины этого явления также коренятся в эпохе. Если вышеприведенные обстоятельства без того затрудняли для женщины шансы получить мужа, то их положение еще осложнялось рядом других фактов.

 

Городское ремесло, например, представляло только внешним образом однородный класс. Застывшие цеховые законы разбили мелкую буржуазию на ряд подразделений, строго разграниченных друг от друга особыми цеховыми интересами. Не всякое ремесло могло произвольно менять своего хозяина, т. е. продаваться другому, права его исполнения часто оставались в семье. Часто единственная дочь пекаря, портного, ювелира могла выйти замуж только за сына пекаря, портного или ювелира, если только не хотела рисковать потерей всей семейной собственности. Из-за таких и аналогичных постановлений женщина при выборе мужа была ограничена чрезвычайно узким кругом. Если присоединить к вышеприведенным факторам еще эти обстоятельства, то неудивительно, что борьба за мужчину велась тогда женщиной самым отчаянным образом, что постоянно при этом пускались в ход интрига и клевета. В многочисленных рисунках и картинах, изображающих "борьбу за штаны", возникших в эту эпоху, надо поэтому видеть не, так сказать, общеобязательную для всех времен сатирическую тенденцию, а скорее всего иллюстрацию характерного для той эпохи острого вопроса.

 

Естественным дополнением к женской "падкости к штанам" служат необычайные претензии мужчины. Мужчины знали, какой на них существует спрос. "Число их сокращается, а девушки все множатся", - гласит современная поговорка. Каждый может поэтому с гордостью сказать: "От меня зависит взять, какая мне понравится". А Гейлер из Кайзерсберга мог с полным правом заявить: "Теперь женщина должна обладать всеми качествами, если хочет найти мужа, а именно юностью, красотой, движимым и недвижимым".

 

Из выше очерченного взгляда на брак следует еще одно явление: подобно тому как общество присвоило мужу право телесно наказывать "строптивую" жену, так казнила она его самого, если он находился под башмаком у жены и особенно если дело заходило так далеко, что жена "переворачивала метлу другим концом" и сама била мужа. Подобная казнь выражалась во всех странах и местностях тем, что такой муж выставлялся на публичное посмеяние. Из числа разнообразных, в большинстве

 

255

 

случаев очень забавных обычаев приведем для характеристики лишь несколько примеров.

 

Статуты города Бланкенбурга, относящиеся к 1594 г., полагают следующую кару для супружеской четы - обыкновенно наказанию подвергалась жена в том случае, если она побила мужа.

 

"Если жена задаст мужу трепку или побьет его, то она должна подвергнуться смотря по обстоятельствам денежному или тюремному наказанию, а если она состоятельна, то она обязана дать одному из слуг городского совета сукно на платье. Так как необходимо наказать и мужа, который был такой бабой, что позволил жене ругать и бить его и не подал соответствующей жалобы, то он обязан доставить обоим слугам совета сукно на платье, а если он не в состоянии этого сделать, то должен подвергнуться наказанию тюрьмой или иным путем, а затем крыша его дома должна быть снята".

 

Это последнее наказание было особенно распространено и встречается в разных странах. В Гессене жена, побившая мужа, должна была прокатиться по местечку верхом на осле, лицом к хвосту. Высмеиванием мужа-бабы занимались сатирики в поэзии и искусстве. Остановимся на последних, так как только они сумели уловить самую сущность проблемы. Сводя ее к простейшей формуле, они обнаружили вместе с тем и последнюю ее тайну и подняли ее на подобающую ей высоту. Для характеристики "женского господства" живописцы-сатирики выбирали главным образом два мотива. Женщина, заставляющая плясать мужа под свою дудку, или дурак-мужчина, пляшущий под эту мелодию, - таков один мотив. Другой, еще более распространенный, заимствован из "Аристотеля и Филлиды": женщина едет верхом на спине мужчины, который, как настоящее покорное вьючное животное, водимое под уздцы, ползет на четвереньках под ее тяжестью, и часто над его головой грозно развевается бич.

 

Из других мотивов, также довольно частых, следует упомянуть мотив мужчины, помогающего женщине надеть панталоны, и мотив Юдифи. Все эти символические изображения просты и понятны. Но именно благодаря этой простоте, остроумию сатирика удается показать, какая сила в конце концов превращает мужчину в дурака, заставляет его танцевать под дудку женщины, порабощает даже умнейшего из всех, Аристотеля, так что тот покорно тащит на себе эту ношу весь долгий и трудный жизненный путь. - то чувственность, овладевающая мужчиной. На всех этих картинах художник изображает женщину исключи-

 

257

 

тельно как воплощение чувственности, предстает ли она перед нами обнаженной, как на большом рисунке по дереву Ганса Бальдунга Грина, или в костюме, как на превосходной гравюре Луки Лейденского.

 

Ирония его собственной судьбы обессиливает мужчину: то, что его делает божеством, вознося на небеса, исполнение его назначения делает его вместе с тем рабом его рабыни. Таков простой и вместе глубокий смысл большинства этих символических карикатур. Частая обработка этой темы в эпоху Ренессанса доказывает еще следующее. Во-первых, что эти листки хотят быть больше чем простыми карикатурами на комическую фигуру мужчины, находящегося под башмаком у женщины, что в лучших из них мы имеем перед собой сатирическую характеристику того средства, которым женщина вообще господствует над мужчиной, а во-вторых, что чувственность была господствующим принципом в жизни Возрождения.

 

Высшим законом брака во все времена была взаимная верность. Если эпоха Ренессанса ставила брак так высоко, то еще выше ставила она брак, построенный на взаимной верности супругов:

 

"Одно тело, две души, один рот, одно сердце, взаимная верность и обоюдное целомудрие, здесь двое, там двое и все же соединены воедино постоянной верностью..."

 

Так пел уже миннезингер Рейнмар фон Цветер. Эпоха Ренессанса пела не менее восторженную хвалу супружеской верности в сотне самых разнообразных мелодий. "Нет лучшего рая, чем брак, где верность, как у себя дома". "Где верность, там рай на земле". Без верности невозможно супружеское счастье. Муж, уходящий от доброй жены к другой, сравнивается со свиньей, валяющейся в луже. Шперфогель пел:

 

"Если муж уходит от доброй жены к другой, то он подобен свинье. Что может быть сквернее этого? Он оставляет чистый источник и ложится в грязную лужу".

 

Верная жена беспощадно отплачивает тому, кто хочет ее совратить с пути добродетели. Порой она как бы склоняется на его предложения, но только для того, чтобы указать ему на дверь таким недвусмысленным путем, что у него навсегда пропадет желание "пристать к честной женщине".

 

Если же романтики-апологеты прошлого видели в таких изречениях и примерах указание на общее состояние нравов, то они, конечно, ошибались. Они приписывали всему обществу то, что

 

259

 

было свойственно лишь известным классам, в экономических условиях которых коренилась подобная идеология. Этими классами были мелкая буржуазия, пролетариат и часть мелкого крестьянства.

 

Мы уже говорили об экономических причинах важности упорядоченного хозяйства для мелкой буржуазии и отсылаем читателя к этим страницам. Пролетариат находился в тех же условиях. К тому же его интересы были теснейшим образом связаны с интересами цехового ремесла, и благодаря малому тогда еще развитию в нем классового сознания он вращался всецело в идейном кругу мелкой буржуазии. Надо принять во внимание и то, что пролетариат наряду с мелким крестьянством испытывал на себе как раз отрицательные стороны великого экономического переворота, происходившего в жизни. Разложение феодального общественного уклада первоначально не только не принесло ему освобождение от злой доли, но даже страшно усилило его тяжелое положение. Бедность стала массовым явлением, а нищета отдельных лиц доходила до ужасных размеров. Ни один солнечный луч не улыбался пролетарию, из несчастного случая нужда превратилась в неотвратимую судьбу, тяготевшую над всей жизнью. Последствием этой нищеты стало то, что в пролетариате повсюду развилось безусловно аскетическое мировоззрение, а по-

 

260

 

следнее исключает свободное, а еще более - разнузданное половое общение, ибо оно предполагает всегда радостное пользование жизнью и жизнерадостное миросозерцание.

 

Если это верно относительно пролетарского брака вообще, то отсюда можно сделать ряд прочных умозаключений относительно коммунистических сект, развившихся тогда среди пролетариата. Так как последние были не чем иным, как результатом аскетического миросозерцания, сложившегося неизбежно среди пролетариата, то отсюда следует, что все заявления историков о пропаганде этими сектами и в особенности о практическом ими применении общности жен в смысле сладострастной разнузданности не более как бессмыслица. Это подтверждается мало-мальски серьезным историческим анализом. Ни у одной из этих сект нельзя открыть и малейших следов существования общности жен. Верно как раз противоположное: нигде адюльтер не карался так строго, как именно в многочисленных коммунистических сектах XV и XVI вв.

 

Обычной формой наказания было изгнание из общины, стало быть, самая тяжелая форма опалы. Такие же суровые воззрения Царили и у мюнстерских анабаптистов, оклеветанных в продолжение столь многих столетий. Никогда в Мюнстере, пока там

 

261

 

господствовали анабаптисты, не царили разврат, половой коммунизм и т. д. Указ, которым городской совет начал свое правление, налагал за прелюбодеяние и соблазн девушек смертную казнь. В таком же духе сурового запрета всякого внебрачного полового общения выдержаны и все прочие указы и апологии, которыми анабаптисты отвечали на возводимые на них обвинения. Единственное необычайное, что происходило в Мюнстере, состояло в приспособлении организации домашнего хозяйства к ненормальным условиям, царившим в осажденном городе, с которым враждовал целый мир.

 

Из-за убыли мужского населения на восемь или девять тысяч женщин приходилось только две тысячи мужчин. Существовало немало хозяйств, состоявших только из женщин, служанок и детей, лишенных мужской защиты. Это неизбежно приводило к разным осложнениям, тем более что среди мужчин было много холостых солдат. Соединение нескольких домашних хозяйств под покровительством одного мужчины, практиковавшееся осажденными в Мюнстере, не имело, стало быть, ничего общего с полигамией. То было не половое, а экономическое объединение. И не найдется ни одного серьезного доказательства, которое опровергло бы такое положение, зато тем больше есть данных в пользу царившей там суровейшей чистоты нравов.

 

Продолжавшееся столетие клеветническое изображение мюнстерских анабаптистов, как словесное, так и пластическое - еще ныне гравюру Виргилия Солиса, особенно цинично изображающую быт бань в эпоху Ренессанса, толкуют как изображение "бани анабаптистов" в виде орды, отдававшейся бесстыдным оргиям сладострастия, - объясняется, конечно, отнюдь не неведением. В особенности тогда все прекрасно знали, почему в это мощное пролетарское движение так бессовестно вкладывалось совсем иное содержание. Движение мюнстерских анабаптистов было самым грозным возмущением угнетенного народа этой эпохи против своих поработителей. А везде там, где народ вставал во весь свой героический рост, охранители "порядка", против которых он возмущался, забрасывали его грязью.

 

Если относительно мюнстерских анабаптистов можно доказать с документами в руках, что приписываемая им общность жен не более как порожденная классовой ненавистью преднамеренная клевета и фантазия, то относительно секты "адамитов", части таборитов, мы вынуждены опираться исключительно на внутреннюю логику этого движения, так как в нашем распоряжении нет современных документов, на основании которых мы могли бы утверждать что-нибудь положительное. Нам известно, что эта более суровая коммунистическая секта начала XV в. в самом деле требовала общности жен. Однако из самой сущности этой общности жен можно сделать какое угодно

 

262

 

заключение, но только не то, что она служила основанием для чувственных оргий. В своей истории Богемии современный этому движению историк и будущий папа Энеа Сильвио говорит об общности жен, практиковавшейся у этих сект, следующее:

 

"У них господствовала общность жен, однако было запрещено сойтись с женщиной без согласия настоятеля Адама. Если же кого охватывало желание обладать женщиной, то он брал ее за руку и отправлялся к настоятелю и говорил ему: "К ней пылает любовью мой дух". Настоятель отвечал в таких случаях: "Идите, растите, множьтесь и заселяйте землю!"

 

Таким же антиэротическим духом было проникнуто их отношение к наготе, в котором позднейшие историки видели кульминационную точку их нравственной разнузданности. Фактически дело обстояло совсем иначе. Аскетическая секта адамитов стремилась вернуть человечество к первобытному адамову состоянию, так как видела в роскоши костюма исходную точку всякой греховности, а в наготе - состояние "безграничной невинности", к которому нужно стремиться. О том, поскольку они применяли этот взгляд на практике, нам известно еще менее, чем об имевшей у них место общности жен.

 

Энеа Сильвио сообщает, что они ходили голыми, известно, кроме того, еще то, что они собирались голые в местах собрания, которые у них назывались "раем". Но известие это существует только как слух, а древнейшие изображения возникли лишь двумя столетиями позже и почерпнуты просто "из глубины духа", к тому же "духа", стремившегося оклеветать эти коммунистические движения, ибо эти изображения являются иллюстрациями к описанию движения анабаптистов, проникнутому именно такой полемической тенденцией. Если у нас нет никаких достоверных данных для того, чтобы утверждать, будто у этих пролетарских сект и движений XV и XVI вв. господствовала общность жен в эротическом смысле и царила чувственная разнузданность, если на самом деле эротические представления этих слоев народа своей монотонностью вполне отвечают мрачным условиям их существования, то с другой стороны мы имеем так же мало основания говорить об идеальной форме брака в этой среде. Брак носил здесь чисто физический характер, да и не мог быть ничем иным при тех экономических условиях, в которых существовал этот класс.

 

 

С общей распространенностью повышенной эротики связаны не только более частые добрачные сношения между полами, но и  с р а в н и т е л ь н о  более частое уклонение от предписания супружеской верности. Это применимо и к тем классам, классовая идеология которых усматривала в супружеской неверности вели-

 

263

 

кое преступление. Дело в том, что приспособление старых общественных форм к новому способу производства было повсюду сопряжено с серьезными социальными потрясениями и в такие эпохи, как уже указано в первой главе, многие освобождаются от законов своей классовой идеологии, которые ощущаются ими теперь как тяжелая обуза.

 

Если у мелкой буржуазии подобные уклонения от ее идеологии были обусловлены не интересами и условиями мелкобуржуазного брака, то они тем чаще были следствием внутреннего, вечного противоречия между природой и условностью, находящегося в скрытом виде всегда в единобрачии, основанном на частной собственности. Прелюбодеяние сделалось и в этих слоях в эпоху Ренессанса положительно массовым явлением.

 

Этот факт, по-видимому, вполне вошел и в сознание эпохи. По-видимому, она отчетливо чувствовала, что брак - этот в ее глазах важнейший социальный институт - колеблется, ибо тема о супружеской неверности стала во всех странах главной проблемой общественной дискуссии. Этой темой неустанно занята мысль проповедников и сатириков. Чаще всего это делалось, естественно, отрицательным путем: восторженным гимнам в честь супружеской верности противополагалось столько же или, вернее, еще больше изображений и описаний супружеской

 

264

 

неверности. При этом явно обнаруживалось сознание, что прежняя идеология ощущалась повсеместно как раздражающая цепь.

 

Бесчисленное множество словесных изображений адюльтера звучали не только как осуждение, но и как прославление неверности. Здоровый инстинкт эпохи сказался при этом в том, что почти всегда прославляли неверную жену и очень редко - неверного мужа н что более всего сочувствовали молодым женам, прикованным к старым или бессильным мужьям. С неподдельным восторгом описывается часто ловкость такой жены, которой под конец удается превзойти преграды, воздвигнутые ее ревнивым мужем, так что молодой человек, к которому она неравнодушна, достигает обоими ими желанной цели. Наиболее восхваляется такая жена, которая хитростью добивается того, что сам ревнивец муж приводит к ней любовника и своими продиктованными ревностью предосторожностями сам заботится о том, чтобы тот беспрепятственно приходил к жене, когда ему только заблагорассудится.

 

Большинство этих восторженных изображений хитрых жен, торжествующих над ревностью стареющего мужа, отличаются во всех странах изрядным цинизмом. Достаточно указать на новеллу-пословицу итальянца Корнацано "Умному достаточно

 

265

 

нескольких слов , рассказывающую, как молодая женщина заставляет мужа свести с ней слугу, который всячески ее избегает. Цинизм часто сквозит уже в заглавиях. Поджо озаглавил, например, один такой рассказ "De homine insulso, qui aestemavit duos cunnos in uxore" *. Под аналогичным заглавием эта тема обработана в анонимном немецком шванке.

 

Следует упомянуть еще о восхвалении другой женской черты, часто встречающемся в литературе эпохи. Подчеркивается хитрость, с которой жена мешает мужу выполнить задуманную им измену и пользуется ею в своих собственных целях. Узнав о свидании мужа со служанкой или дамой, за которой он ухаживает, жена incognito занимает ее место, ложась в ее постель, переставляя кровати и т. д. Так принимает она доказательства любви, предназначенные другой, причем муж убежден, что с ним именно другая, а не жена. Типичный пример подобного обмана - новелла Морлини "О графе, который сам привел жене прелюбодея" и новелла Саккетти со следующим длинным заглавием "Мельник Фаринелло из Рьети влюбляется в монну Колладжу. Жена его узнает об этом, и ей удается войти в дом монны Колладжи и лечь в ее постель, а Фаринелло доверчиво ложится к ней и воображает, что имеет дело с монной Колладжей".

 

Надо заметить, что подобное прославление неверной жены всегда содержит вместе с тем насмешку над мужем-рогоносцем, но не всякая насмешка над последним скрывает вместе с тем прославление неверной жены. Гораздо чаще обратные случаи, а именно желание унизить путем насмешки над рогоносцем-мужем и неверную жену. Такая комбинация совершенно в духе мужской логики. Пока мужчина господин женщины, неверная жена всегда совершает преступление по отношению ко всем мужчинам. Отсюда систематическое глумление над рогоносцем. Обманутый муж потому так беспощадно высмеивается, что позволил неверной жене хитростью лишить его главного права - права безусловного господина жены. Он позволил ей вторгнуться  в  с в о и  п р а в а  с о б с т в е н н и к а.  В обманном вторжении в его права за его спиной заключается в конечном счете его позор.

 

Если же связь его жены с другим человеком не представляет такого воровского вторжения в его права - если он, например, предоставляет ее гостю, - то эта связь и не ощущается им как позорящая и не признается им таковой. Тем же материальным

 

* "О человеке безвкусном, что ценил в женщине два входа" (лат.). Ред.

 

267

 

основанием объясняется, почему честь жены не считается запятнанной, если ее муж сходится еще с другой женщиной. Только жена является собственностью мужа, муж же не собственность жены, и потому жена юридически и не может быть потерпевшей стороной.

 

По мнению современников, супружеская верность - редчайший цветок. Кто ищет этот цветок, может пройти целый день и не найти его. Она - таинственное растение "никогда", цветок-однодневка, который сажают в день свадьбы и который увядает уже на следующее утро. Напротив, растение "неверность" имеется в каждом саду, оно прекрасно всходит и цветет летом и зимой. "Ныне прелюбодеяние стало таким общим явлением, что ни закон, ни правосудие уже не имеют права его карать", - говорит Петрарка в одном из своих трактатов. Себастьян Брант восклицал: "Прелюбодеяние кажется теперь делом таким же простым, как поднять и бросить в воздух камень".

 

Обе стороны одинаково усердно обманывают друг друга, так что им не приходится укорять друг друга. Муж ночью по недоразумению попадает в каморку молодой пышногрудой служанки, в удобный час заявляется к хорошенькой соседке, супруг которой так давно уже отсутствует, или заходит в укромный "женский переулочек" у самой городской стены, где имеются недавно приехавшие из Италии "соловушки". А жена в свою очередь посвящает дома у себя какого-нибудь юнца в сладкие тайны любовной игры и учит его с достоинством сражаться в турнирах Венеры, или утешает опытной рукой горе покинутого молодца, позволяя ему забыть скудные ласки, которыми его дарила раньше чопорная девица, или, наконец, она исповедует свою тайную тоску похотливому попу, то и дело заглядывающему к ней, чтобы "вместе с ней помолиться на светский манер".

 

Далее, ни одна женщина не в безопасности от похотливых нападений мужчины; "когда мужчина встречается с чужой женой, он тотчас пристает к ней с циническими словами и жестами, чтобы заставить ее изменить мужу, и многие насильно берут то, что добром не могут получить". Нет больше женщин вроде Лукреции, убивающих себя, так как не в силах пережить совершенного над ними насилия, напротив, большинство женщин "тайно радуются, если мужчины обращаются к ним с бесстыдными словами, и считают для себя честью, если сумеют возбудить в соседях и друзьях вожделения". "Женщина гордится в душе, если мужчина не обращает внимания на ее противодействие, и так как он

 

268

 

обесчестил ее против воли, то она и не видит в этом никакого греха". Сатирики издеваются поэтому не без основания: "Теперь, о Лукреция, ни одна женщина, потерявшая честь, уж не убьет себя". Раз муж и жена признаются друг другу в своих супружеских прегрешениях, то они квиты. Эта тема неоднократно затронута народными песнями, например в "Исповеди мельника и мельничихи", существующей во всех странах в разных вариантах. К сожалению, эта характерная поэма понятна только в целом и, однако, слишком велика, чтобы привести ее здесь. Соль всех этих "исповедей" в том, что муж обыкновенно довольно снисходительно прощает жену, тогда как жена и слышать ничего не хочет о том, чтобы простить его, так как, по ее мнению, у него не было никакого основания пойти к другой, ввиду того что она ему никогда ни в чем не отказывала. Жена поэтому нисколько не раскаивается в своем поступке и намерена и впредь украшать голову мужа дурацким колпаком.

 

270

 

Если апологеты часто на стороне жены, то, как уже сказано, еще чаще встречаются серьезные или сатирические обвинения неверной жены. Жена готова обмануть самого честного и верного мужа; в то время, когда муж обманет ее однажды, она надует его десять раз. "Похотливая женщина скорее найдет путь сойтись с любовником, чем мышь - дыру".

 

Ту же мысль иллюстрирует и пластическое искусство всех стран. В то самое мгновение, когда муж собирается уехать по делам в чужие страны и жена машет ему на прощание из окна рукой, сводня-служанка уже отворяет черный ход нетерпеливо ожидающему любовнику. Не меньшим нетерпением горит, впрочем, и неверная жена. Еще не исчезла вдали фигура уезжающего мужа, как она уже стоит перед празднично разукрашенным ложем с любовником, которому позволит все, чего он от нее потребует. Если же уехавший муж получит от друга, оставленного им в качестве блюстителя своей чести, известие, что жена его, несмотря на бдительный надзор, утешается с любовником,

 

271

 

то, прибавляет сатира, ему нечего удивляться, ибо опыт давно показал, что "легче каждое утро отправить в поле пастись саранчу, а вечером собрать ее домой так, чтобы ни одна не пропала, чем присмотреть за женщиной".

 

Иметь счастливого соперника - такова неизбежная судьба мужа. А раз это так - ибо каждый день случается, что "девушки, когда-то нравственные и целомудренные, превращаются под конец в похотливых женщин, ведущих себя так, как будто хотят вознаградить себя легкомысленной жизнью за то, что ими упущено было благодаря стыдливости", - то сатирики советуют мужьям примириться с этим и ко всему отнестись добродушно. "Верь ей даже тогда, когда увидишь ее на ложе с любовником!" - саркастически советует Мурнер мужьям в своем "Gäuchmatt". И совету этому буквально следовали сотни мужчин, так что Себастьян Брант вполне прав, когда восклицал: "Ныне легко переносят позор, которым покрывает нас женщина. У мужчин крепкий желудок, и они могут многое вынести и переварить". Или в другом месте:

 

"Прелюбодеяние не доставляет ни горя, ни страданий, ибо его не принимают близко к сердцу".

 

Но если женщину бранят за то, что в ее верности можно быть уверенным только в момент, когда она "отдается", как это грубовато и остроумно символизировано в рассказе "Кольцо Ганса Карела", и если с женщиной нужно поступать по насмешливому выражению французов "Qui voudrait garder une femme - n'aille du tout a l'abandon. Il faudrait la fermer dans une pipe; Et en jouir par le bondon"*, то женщины ловко парируют подобные обвинения. У них не одна, а сотни серьезнейших причин не соблюдать верности. В литературе новелл и шванков эти причины подробно изложены и выяснены.

 

Первый и главный мотив, приводимый женщинами для оправдания их неверности, - это право мести за неверность мужа. Жена заявляет: "Тело мое еще прекрасно, и грудь моя еще не увяла, а ты пасешься на чужом лугу". При таких условиях мужу нечего удивляться, что и в его огород ворвется чужой и примется "обрабатывать его поле".

 

Второй мотив, которым жены оправдывают свою неверность, это неспособность к брачной жизни их мужей. У мужа в голове дела и заботы, он ночью нуждается в покое и не думает о любви,

 

* 'Тот, кто хочет уберечь женщину, - не должен все оставлять. Следовало бы упрятать ее в трубку и наслаждаться ею через "втулку". Ред.

 

273

 

или он стар и бессилен, или он долго путешествует - все эти жены, которым "холодно в постели", нуждаются в друге, который разогнал бы их скуку, "всегда охватывающую одиноких женщин". Клеман Маро поет:

 

"Если у женщины плохой муж, она всегда будет печальна! - промолвила девушка. - Для нее было бы лучше спать одной". Однако ее кроткая сестричка воскликнула: "Против плохого мужа существует хорошее средство. Надо взять себе друга дома".

 

Частое, долгое отсутствие мужа дома - начнем с этой последней причины - делает женщину больной, так что она видимо худеет, ибо ничто так не истощает женщину, как "неудовлетворенная любовь". Когда одинокая хозяйка скрашивает своей любовью гостеприимство, оказываемое симпатичному гостю, когда она посылает украдкой любовное письмецо молчаливому любовнику, приглашающее его на ночное свидание, то она делает это всегда исключительно из любви к отсутствующему мужу. "Она не хочет доставить ему огорчение встретить по возвращении вместо упитанной кобылки, которую он оставил, изнуренную клячу в конюшне". И так как жена редко хочет отстать от других в таком самоутверждении, то исключение только подтверждает правило. "Когда мужья отправляются на ярмарку, в доме не остывают постели для гостей". Последствия не заставляют себя ждать. В одном стихотворении говорится:

 

"Многие удивляются, что мещане красивее благородных. Но это имеет свою причину. Часто благородные господа приезжают к ним и надолго остаются в городе, между тем как бюргер заседает в городском совете или отправился с другим купцом в далекие страны. Его жена не боится господ, они ей милее мужа. Одна откажет, другая согласится. Вот почему ныне бюргеры выходят более благородными, чем господа".

 

То же самое случается, когда мужья отправляются в Рим или на паломничество. В таких случаях сами представители церкви стоят за справедливость: пусть каждый, муж и жена, удостоятся благодати по-своему. "Когда мужья паломничают в Рим, монахи их женам дают отпущение на двести семьдесят дней". Когда паломники возвращаются домой, они могут воспользоваться "благословением, не затратив труда".

 

Там, где "муж вечно в отсутствии" ввиду старости и дряхлости, жена также совершает благочестивое дело, если "простаивает домашнюю обедню с юношей", ибо нет высшего греха, как легкомысленно обращаться с жизнью. Вечный пост на ложе

 

274

 

приводит к "ранней смерти". Женщина, вышедшая за старика, имеет вдвойне причину изменить ему, так как старики первые нарушают данную клятву и даже в первый день не исполняют того, что обещали. Поэтому и жена не обязана держать своего слова и имеет право позабавиться с юношей, который может ей дать то, чего не может дать муж и без чего ее жизнь была бы одной беспросветной печалью. В сатирических листках и рисунках юноша, любовник молодой женщины, всегда носит гордую шпагу или кинжал - символ неизношенной силы.

 

Впрочем, по мнению каждой жены, ее муж - все равно, старик или нет - никогда не на высоте положения. Антуан де ла Саль написал целую книгу о судьбе, ожидающей мужчину в браке, - "Пятнадцать радостей брачной жизни". В седьмой говорится:

 

"Какова бы ни была жена, существует одно правило брачной жизни, в которое каждая верит и которое каждая соблюдает,

 

276

 

а именно: мой муж худший из всех и совершенно неспособен к любви. Так говорит или так думает о муже каждая жена".

 

На самом деле все это, однако, лишь дешевый предлог, чтобы скрыть главнейшую и истинную причину женской неверности: огромный любовный аппетит многих женщин, не довольствующийся одним мужчиной или жаждущий новизны. Положим, в последней причине часто повинны мужья, расхваливающие друг другу тайные прелести и любовное искусство своих жен, создающих им на земле земной рай. Почему один говорит: "Тело моей Лизочки бело, как снег, бедра ее подобны двум гордым колоннам, а грудь ее тверда, как мрамор". Почему другой отвечает: "Руки моей Варварочки мягки, как бархат, а любовь ее сладка, как мед, смешанный с бальзамом". Так как мужья это делают так охотно и так часто, то сатирики основательно отвечают: кто расхваливает свою жену публично, тот сам виноват, если его друзья начинают ластиться к ней и если тщеславие побуждает жену доказать, что муж говорил правду и не преувеличил ее красоту и ее искусство любить.

 

Однако на такое самооправдание женщин моралисты возражают: большинство женщин все равно берут себе любовника из врожденной похотливости, так как последний доставляет им больше опьяняющей радости и такие наслаждения, которых они тщетно ждут от мужей. И действительность, заявляет и доказывает Антуан де ла Саль, подтверждает их предположения. Любовник гораздо лучше удовлетворяет жажду любви, нежели муж. Объясняется это тем, что все мысли любовника сосредоточены на достижении своей цели. Он всегда надеется на то, что его мольбы будут услышаны. Его любопытство никогда вполне не удовлетворено, и потому он горит огнем каждый раз, когда предстает перед возлюбленной. Так как он вынужден использовать каждый удобный момент, то он всегда предприимчив и никогда не упускает случая доказать свою способность любить. "Если раньше жена считала мужа слабым и плохим, то теперь она уже убеждена в его полной негодности" и считает себя вдвойне вправе изменить. Все это Антуан де ла Саль обосновывает детальнейшим образом.

 

Любовник имеет в глазах женщины, по словам де ла Саля и других, еще целый ряд преимуществ. Во все стадии ухаживания он более пылок, чем муж, он обыкновенно также и менее деликатен, чем тот, он научает ее утонченным удовольствиям, которые доставляют проститутки, и он прежде всего смелее и дерзче. А как раз смелость возбуждает женщин и повышает наслаждение их любовных предприятий. С презрением относятся поэтому к любовнику, который протягивает руку к желанному плоду лишь тогда, когда нет решительно никакой опасности. Напротив, чем более дерзок любовник, тем больше у него шансов на

 

277

 

осуществление своих надежд. Жена найдет средства удовлетворить его желание даже в присутствии мужа, дать ему возможность восторжествовать над ним, стоя рядом с ним. Антуан де ла Саль пишет об этом следующее:

 

"Случается, что любовник хочет с ней говорить и не желает ждать. Тогда он приходит украдкой ночью и прячется где-нибудь в погребе или в конюшне или же, не в силах удержаться, врывается в спальню, где спит ее муж. Некоторые женщины не могут отказать в чем-нибудь таким любовникам и воспламеняются к ним еще большей любовью, хотя бы им и грозила гибель".

 

Подобная смелость часто служила новеллистам материалом для сатирических шуток, например, Боккаччо, Морлини, Адельфусу, Фрею и многим другим. Соль этих новелл заключается обыкновенно в том, что любовник по недоразумению наталкивается на мужа, а не на жену и подвергается изрядной встрепке, или в том, что жена в критический момент не только спасает себя и любовника смелой выдумкой - "это домовой возится в комнате" и т. д., но даже доставляет любовнику таким образом возможность и впредь наносить ночные визиты алчущей любви даме.  Подобная смелость послужила также сюжетом многих картин. Что такие случаи были не редкостью, доказывает уже то обстоятельство,  что  в  одном собрании французских  законов XVI в. таким именно образом символически изображена глава о прелюбодеянии.

 

Самым основательным, быстро успокаивающим все ее угрызения совести мотивом в глазах женщины нарушить данную клятву является ее убеждение в необычайной физической силе известного мужчины. Если эта причина побуждает девушек выходить замуж предпочтительно за таких людей, хотя бы они и были низшего происхождения, то она же заставляет замужних женщин забывать все клятвы верности, все свои обязанности, все правила приличия и все классовые предрассудки. Необычайная физическая сила облагораживает раба в глазах княгини, носильщика - в глазах аристократки, заставляет монахиню забыть свой обет, подчиняет самую гордую женщину самому грубому извозчику и окрыляет дух женщин, становящихся неистощимыми на хитрости, чтобы добиться своей цели. Поджо, Морлини и Корнацано доказывают справедливость этого наблюдения относительно итальянок, Бебель, Фрей и Линденер - относительно немок, Брантом и другие - относительно француженок, английские хронисты - относительно англичанок. Вот несколько заглавий таких рассказов: "О паразите, в которого влюбилась благородная дама", "О монахине, отдавшейся извозчику" (оба рассказа принадлежат Морлини), "О герцогине, возалкавшей мужской любви" (из хроники графа Фробена фон Циммерна), "Умному достаточно не-

 

278

 

скольких слов" (Корнацано), наконец, укажем на описания английских придворных дам в мемуарах Граммонта. Кроме того, этот взгляд довольно своеобразно обнаруживается в целом ряде поговорок, пословиц, загадок и стихов на всех языках.

 

Указанная главная причина женской неверности служит также частым сюжетом для сатиры. Достаточно привести для примера сатиру Ариосто на похотливых женщин, распространенную также в виде иллюстрированного летучего листка, притом, как часто бывает в таких случаях, на двух языках - итальянском и французском. Основная мысль этой сатиры вкратце следующая. Дворянин Джокондо призван ко двору. Грустно прощается он с женой, которую считает настолько же верной, насколько она пре-

 

279

 

красна. Не успел он отъехать, как ему вспоминается, что он забыл на постели амулет, подаренный ему женой на прощанье. Он возвращается назад, неслышно входит в спальню и не верит своим глазам. Он видит жену, которую считал образцом cyпружеской верности, в объятиях одного из слуг. Так как он заснули, то они и не замечают дворянина,  который так же неслышно покидает комнату. Печаль его не знает границ, и он не может забыть нанесенного ему позора.

 

Но вот однажды он видит королеву в объятиях безобразного карлика шута. Убедившись, что и королей ждет та же судьба, он снова проникается жизнерадостностью, и так как король тоже покидает жену, то оба принимаются странствовать по свету в сопровождении подруги, любовью которой они пользуются сообща. Они устраивают дело так, что им не приходится бояться ее измены. Однако их ожидает и здесь разочарование... Убедившись наконец в ее обмане, король и дворянин приходят к убеждению,

 

280

 

что   каждая    женщина    готова    изменить,    когда    искушение велико, и оба возвращаются домой. В результате в календаре рогоносцев не осталось такого дня, когда бы у них не вырастали рога.

 

 

Если свободная любовь противоречила интересам как мелкобуржуазной, так и крестьянской и пролетарской семьи, если в этих классах обоюдная неверность при всей своей нередкости была индивидуальным несчастным случаем и обыкновенно и ощущалась таковым, то иначе обстояло дело с браком в купечестве и в примыкавших к нему городских слоях, а также в придворной аристократии.

 

Как уже указано выше, увеличившаяся торговая прибыль освободила женщину от домашней работы. Женщина получила таким образом возможность заниматься и другими предметами, литературой, наукой, искусством. Так появился тип virago - женщины, живущей для науки и искусства, тип ученой женщины. Так как человек, освобождаясь экономически, стремится прежде всего к тому, чтобы понять себя и свои отношения к обществу, то естественно, что в первую голову подвергли критике, контролю и ревизии половые отношения, что стали охотно размышлять над любовью как самоцелью. Неизбежным последствием было то,

 

281

 

что в этих классах возникли и распространились также более свободные половые отношения. "С юношеской отважностью опрокинуло революционное крупное бюргерство устои патриархальной семьи, единобрачие" (К. Каутский). Свободная любовь стала в этих классах возможностью, а потом и естественным явлением, так как не представляла уже опасности для семьи.

 

Так как эмансипация женщины в этих классах (она затронула сравнительно небольшие слои населения) покоилась исключительно на том, что женщина превратилась из необходимой участницы в производственном процессе "в ненужный, и притом эксплуатирующий, элемент", то новая половая свобода отражала в этих классах не столько общее освобождение и рост умственного и нравственного развития, а в гораздо большей степени принципиальную разнузданность.

 

Женщина прежде всего эмансипировалась от священнейших материнских обязанностей. Не потому она так поступила, что ставила культ науки и искусства выше материнства, а потому, что материнство и его обязанности плохо влияли на ее качества предмета роскоши, следовательно, исключительно в интересах неограниченной возможности наслаждения. "Другая женщина кормит ее ребенка, чтобы ее грудь и тело оставались чистыми и нежными".

 

Если нравственная разнузданность на этом полюсе общества, на его вершине, была неизбежным явлением, то не менее неизбежным явлением была она и на противоположном полюсе, у тех классов, которые находились в процессе разложения или преобразования, и у тех, которые были осуждены на гибель. Классы, потерявшие свое историческое право на существование и превратившиеся в простых социальных паразитов, а также классы, находящиеся в состоянии полного брожения, всегда предрасполагают своих членов к половой разнузданности, ибо процессы брожения и гниения обнаруживаются одинаковым образом. Мы уже выяснили в первой главе причины этого явления и потому отсылаем читателя к этой главе.

 

В процессе разложения и преобразования в конце Средних веков находились два класса: рыцарство и крестьянство.

 

Было уже указано, что рыцарский культ любви был процессом не только обновления, но и гниения. Он и вошел в жизнь прежде всего как процесс гниения. Разумеется, если смотреть на этот процесс под углом зрения вечности, то он представляется нам в очаровательной дымке поэзии. Художественные документы, созданные рыцарской любовью, так своеобразны, что во всей

 

283

 

литературе  трудно  найти  что-нибудь  аналогичное.   Наиболее характерными   и   важными   произведениями   являются   столь основательно прославленные провансальские альбы *, немецкие "Песни   утра",   в   которых   изображается   прощание   рыцаря со своей дамой,  осчастливившей его своей любовью.  Страж на  башне   -   патрон   обоих   тайных   любовников.   Стоя на башне, он   трубит   в   рог,   приветствуя   утро,   и   звуки   его песни должны пробудить ото сна утомившихся влюбленных, чтобы осчастливленный любовник мог вовремя   покинуть гостеприимное ложе дамы обманутого  феодала  и  последний

 

* Альбы - в поэзии трубадуров утренние песни. Ред.

 

284     

 

не накрыл обоих прелюбодеев in flagranti (на месте преступления. - Ред.).

 

"Пора, пора, настало время. Так пел нам на заре страж. Все, кто влюблены, слушайте и запомните себе: то поют птички в роще. Соловей и другие птицы звонко поют и будят нас своим пением. Я вижу, как занимается день".

 

Даже тот, кто лишен поэтического чутья, согласится, что от этих песен веет благовонным утренним воздухом, весенней порой обдающим виски. И в самом деле, в них веет утренним воздухом только что родившейся в мир индивидуальной половой любви, высшего завоевания человеческой культуры.

 

Однако только это художественное зеркало отличается такой кристальной чистотой. Стоит только снять с этого явления поэтический покров и прозреть за ним действительность - и перед нами предстанет иная картина и мы увидим только гниение

 

285

 

и больше ничего. Какой стереотипный факт скрывается за этой идеализацией? Брак беспрерывный обман - вот смысл этих песен. Обманывать мужа - высший закон любви. Правда, рыцарский брак, как брак всех господствующих классов, покоился исключительно на условности. Однако только открытое возмущение и мужественное освобождение от безнравственных оков может наполнить нашу душу восторгом и уважением.

Однако такой поступок не приходит в голову ни одной тогдашней женщине. Месть природы выражается в коварном обмане, в систематическом желании сделать мужа отцом чужих детей.

 

Если во всех поэтических произведениях и говорится только о награде любви, но решающим все же является всегда конечный результат. В большинстве случаев этот конечный результат - незаконная беременность женщины, позволившей рыцарю служить ей. Большинство дам рыцарей не только разрешали это, но их высшим честолюбием было, если рыцарь носил их цвета. Объятия дамы - вот та награда, которой домогаются и которая обещается. Это высшая награда, которую можно предложить,

 

286

 

так как примитивная культура эпохи  видит в  половом акте высшее наслаждение, которое может даровать жизнь.

 

Но если торжество обеих сторон и заключалось официально в том, чтобы обмануть мужа дамы и доставить друг другу тайные наслаждения любви, то самое это торжество будет полным только в том случае, если дама забеременеет от своего рыцаря. Оставить после себя такое доказательство любви составляло, без сомнения, гордость осчастливленного рыцаря и, вероятно, тайное желание многих дам. Таково было бы и логическое требование индивидуальной половой любви. Женщина хочет стать матерью от того мужчины, которому принадлежат ее симпатии. Во всяком случае, она часто считается с этими последствиями как с естественными. У нас есть данные, подтверждающие это, хотя и относящиеся к более позднему времени. Случается, что дамы жалуются на любовника, исполняющего обязанности мужа". В этих жалобах обнаруживается, без сомнения, прежде всего нормальный чувственный аппетит. Женщина недовольна таким суживанием ее права на наслаждение, принадлежащего ей, когда она дарит мужчине свою любовь. Здесь

 

287

 

сказывается, однако, и то, на что мы выше указали, - торжество над учреждением, против которого поднято возмущение, остается неполным, если любовь не приведет к последствиям. Если подобное настроение и было бессознательным, то это ничего не меняет. Итог рыцарского культа любви гласит: законный супруг очень часто не является в этих кругах истинным отцом своих детей, и этому обману, достижению этой цели в продолжение целых лет посвящается все остроумие дамы и ее рыцаря.

 

В художественных документах эпохи "миннединста" * дело никогда не заходит так далеко, и, однако, только здесь обнаруживается истинный характер явления - процесс гниения. Но и самый культ дамы очень далек от идеализма. Достаточно вспомнить об одном его параграфе, о котором у нас имеются многократно подтвержденные сведения. Рыцарь сражается в турнире за даму, ему совершенно неизвестную, позволяет восторжествовать ее цветам и получает за это награду любви, "миннезольд". Взяв ванну и утолив голод, он имеет право разделить ложе дамы, и на другое утро он отправляется дальше, как неоднократно описано у Вольфрама фон Эшенбаха.

 

Однако еще более странно-смешным является в наших глазах тот случай, когда рыцарь терпит поражение. В таком случае он

 

* Служение прекрасной даме, культ дамы (нем.). Ред.

 

288

 

лишается своей награды. Но только он один уходит с пустыми руками. Дама, за которую он сражался, всегда получает свое, т. е. всегда получает возможность незаконного наслаждения. Ибо вместо рыцаря, который носил ее цвета, право на ее ложе получает теперь его победитель. Он должен доказать, что способен выйти победителем из борьбы не только с мужчинами, но и с женщиной. Другими словами, право произвести ребенка предоставляется теперь тому, кто еще недавно стоял враждебно лицом к лицу с ее другом.

 

Нельзя сказать, чтобы подобные воззрения отличались особенной возвышенностью. То же самое надо сказать - и это совершенно логично - о всей семейной жизни рыцаря, так как этот систематический обман был, разумеется, взаимным: как мы уже заметили, весь рыцарский класс представлял как бы общество содействия обоюдному прелюбодеянию. Это должно было, естественно, отражаться обратно на всей семейной жизни. Дети, семейное чувство - все это лежало в стороне от идеального мира рыцаря, не вдохновляло его, семья была для него лишь чисто внешней организационной формой его будничной жизни. Мы не должны поэтому создавать себе романтического представления о нравах, господствовавших в этой среде.

 

289

 

Женское помещение в замке - помещение, где работали женщины, - было в большинстве случаев вместе с тем и гаремом рыцаря. Таково же и его отношение к своим женским вассалам. Помещик-рыцарь имел право делать с женами и дочерьми своих вассалов все, что он хотел, и он так и поступал. Если они ему нравились, то ничто не могло ему помешать удовлетворить свое желание. Так называемое jus primae noctis (право первой ночи. - Ред.), существование которого столь часто подвергалось сомнениям, было не более как совершенно "естественным правом", вытекавшим из понятий собственности. Мы к нему еще вернемся. Все до сих пор сказанное касается, однако, только одной части рыцарства, и притом самой незначительной. Поэзия "миннединста" была всегда связана только с высшей и богатой аристократией. Большая масса рыцарства принадлежала, однако, к мел-

 

290

 

кому дворянству, которое жило не в пышных замках и крепостях, а в конурах, жалких и отвратительных, чуждых всякой поэзии. Достаточно вспомнить описание родного замка Гуттена Штекельберга, сделанное им, хотя его замок и принадлежал к числу сравнительно более завидных. Да и вся жизнь низшего дворянства была лишена всякой поэзии. Так или иначе, большинство из них занималось разбоем и грабежом. Сегодня их ожидала добыча, завтра - удары. Последнее случалось, несомненно, так же часто, как и первое. При таких условиях нравственные воззрения этого класса должны были отличаться бесконечной грубостью и низменностью. В половой области у него могли царить только такие нравы и взгляды, какие ныне мы встречаем среди последних отбросов - профессиональных рыцарей большой дороги. И это было в самом деле так. Любая беззащитная женщина,

 

291

 

все равно, носила ли она еще детские башмаки или уже приближалась к старости, подвергалась насилию, разумеется, всей шайки, в руки которой попадала, как господина, так и его слуг. Так же поступали и с женами и дочерьми своих же товарищей по ремеслу. И каждый старался уже заранее отомстить другому, надуть его, так сказать, авансом. Существовала характерная поговорка: "Мужики убивают друг друга, а благородные делают друг другу детей".

 

В оседлой части низшего дворянства, жившего исключительно трудом крепостных и не занимавшегося благородной профессией грабежа или потому, что в данной местности нечего было грабить, или потому, что там деревни и города так умели защищаться, что разбой был сопряжен со слишком большим риском, половая нравственность была менее дика, отличаясь, однако, и здесь достаточной снисходительностью. В хронике вюртембергского графа фон Циммерна приведен случай, несомненно типический, прекрасно характеризующий нравственную распущенность мелкого дворянства XV и XVI вв. Жены рыцарей, впрочем, не отличались в большинстве случаев такой требовательностью в выборе любовника, как дама, о которой идет речь в указанной хронике, изменившая мужу с другим рыцарем, так как довольствовались охотно "конюхами, виночерпиями, истоп-

 

292

 

никами и шутами", даже крепостными крестьянами, как видно из пословицы, отвечающей на вопрос: "В какой месяц мужик более всего занят?" - "В мае, так как ему приходится тогда еще ублажать жену своего господина".

 

Эта нетребовательность объясняет тот удивительный факт - по ядовитому замечанию Бернгарта фон Плауена, - что среди знати и рыцарства встречалось гораздо больше безобразных физиономий, чем среди городского бюргерства. Большинство знатных, по его словам, родились от грязных мужиков и последних конюхов.

 

Если низшее дворянство представляло класс, находившийся в полном разложении, так как стал экономической ненужностью, то крестьянство, ближе всего стоявшее к феодальной знати и имевшее с ним очень много точек соприкосновения, представляло из себя класс, находившийся тогда в процессе полного преобразования. Развившееся денежное хозяйство не сделало его лишним, но оно должно было внутренне совершенно переродиться, так как и оно всюду переходило от производства для собственного потребления и для нужд общины (марки) к производству товарному. Города нуждались все в большем количестве съестных припасов, а также сырья - шерсти, льна, кож, дерева, красящих веществ и т. д.

 

Производителем всех этих предметов становилась деревня. Под влиянием этого радикального переворота изменилась и половая мораль крестьянства. Стерлись прежде всего старые патри-

 

293

 

архальные отношения внутри семейного союза, и быстрее всего, разумеется, там, где росло экономическое значение крестьянства, увеличивалось число батраков и батрачек, и последние превращались из помощников и членов семьи в простых наемных рабочих.

 

Там, где новое дворянство само занималось производством, крестьянство, напротив, экономически разорялось, так как начался пресловутый процесс экспроприации крестьянства. Занятое производством дворянство  нуждалось  в  крестьянской  земле, и притом - в противоположность феодальной эпохе - в земле без крестьянина. С этой целью крестьянина систематически разоряли, а именно при помощи ему совершенно неведомого римского права,  которым алкавшие земли дворянчики мастерски пользовались в своих интересах. Эта насильственная пролетаризация крестьянства привела его, как и городской пролетариат, к аскетизму. Там же, где его экономическое разорение не сопровождалось этим результатом, оно сказывалось в распадении семейных связей, в усилении индифферентизма в области половых отношений.

 

Народная мудрость выразила свой взгляд на супружескую верность крестьян в сжатой поговорке: "Попам нет надобности жениться, пока у крестьян есть жены". И этот взгляд рассказчики новелл и фацеций, авторы масленичных пьес и народные поэты комментируют сотней описаний, примеров, анекдотов и сатирических выпадов. Надо, однако, иметь в виду, что в продолжение столетий крестьянин был излюбленным предметом насмешки, что остроумие горожан - все описания крестьянской жизни принадлежат именно перу горожан - с особенной охотой подчеркивало грубость и низменность его вожделений. Такое поведение было, впрочем, совершенно логично. Тип мужика противополагался горожанину не из простого желания злословить и клеветать, ибо это желание могло остановиться и на другом

 

294

 

объекте, а потому, что крестьянство было не только угнетенным классом, но и классом враждебным: в интересах бюргерской классовой борьбы было навязать ему всевозможные пороки.

 

Если мужика изображали не иначе как обжорой, пьяницей, развратником и грубым идиотом, то потому, что таким образом хотели унизить своего классового противника. Но если даже принять во внимание эту общую тенденцию приписывать мужику все грехи и пороки, изображать его вечно обманываемым - и прежде всего, конечно, его собственной женой, - если скинуть с его бюджета даже половину того, что на него наговорили, то и тогда нам придется сказать, что эти описания только до уродливо-смешного преувеличивали основные линии действительности. А что крестьянство действительно отличалось дикостью и грубостью, достаточно объясняется его некультурностью, обусловленной его примитивными экономическими средствами существования. В нем не было и следов какого-нибудь образования, господствовало отчаяннейшее невежество. Столь же невежественный священник с его узким умственным горизонтом был единственным источником знания для деревни. При таких условиях разве могли возникнуть среди крестьянства более высокие этические воззрения, более утонченное нравственное чувство? Ничем не сдерживаемое подчинение инстинкту казалось ему высшим блаженством.

 

295

 

Неизбежные последствия такого положения вещей подтверждаются хотя бы немногими данными. Бесспорно известно, например, что процент незаконных рождений в деревне всегда был выше, чем в городе. Далее, не менее бесспорно, что все указы, изданные властями против "растления девушек, разврата и прелюбодеяния в деревнях", проходили бесследно, несмотря на то что постоянно возобновлялись, и обыкновенно даже самые суровые церковные епитимьи не приводили к желаемому результату. Эта неискоренимость нравственной разнузданности имела свои основательные причины.

 

Изнасилование девушек, например, было во многих местностях просто потому неискоренимо, что по господствовавшему наследственному праву сотни парней были лишены возможности жениться, раз старший брат, наследник двора, еще не обладал определенными средствами или если родители еще не передали детям наследство, еще не хотели удовольствоваться своей "стар-

 

296

 

ческой долей". Одно это обстоятельство объясняет нам в достаточной степени тот факт, что в таких местностях все указы против добрачного полового общения оставались безрезультатными, а также и то обстоятельство, что в этих местностях ни для девушки, ни для парня не считалось позором иметь незаконных детей. Надо прибавить еще и то, что в деревне не существовало проституции как суррогата брака или, во всяком случае, не в таком размере, как хотя бы в ничтожнейшем городишке. Это учреждение было деревне, конечно, не потому неизвестно, что открытая проституция не вязалась с воззрениями деревни на нравы и нравственность, а потому, что любовь - товар, который можно обменять почти только на деньги, а деньги имелись у крестьянина лишь в очень ограниченных размерах. Так, оставалось только сходиться с крестьянскими женами и дочерьми, а в более богатых деревнях, где существовала женская прислуга, с последними.

 

Если среди крестьянства господствовали, естественно, более разнузданные нравы, чем в городе, то по отношению к батрачкам и служанкам уже, несомненно, господствовал принцип "chacune pour chacun". Правда, о положении тогдашней прислуги у нас почти нет никаких положительных данных, так как она не нашла своего историка. Но мы знаем, в каких условиях жила прислуга лет сто тому назад и каковы эти условия во многих местах еще в наше время. Мы знаем, например, что очень часто и теперь еще батраки и батрачки спят в одной и той же комнате, что одежда их часто состоит только из рубахи и штанов, из рубашки и юбки. Если мы приложим поэтому к быту прислуги Ренессанса масштаб недавних дней или нашего времени, то придется сознаться, что вся женская прислуга находилась всецело во власти парней, батраков и, кроме того, еще хозяина-мужика. И, несомненно, лишь очень немногие служанки избежали такой судьбы, зато было тем больше таких, которые должны были в продолжение года отдаваться не одному мужчине, которые вечно бывали беременны и часто сами не знали, кто отец их ребенка, так как все мужчины, бывшие на крестьянском дворе, поочередно обладали ими. Если нелепый романтизм или реакционные классовые интересы считают подобное положение вещей неправдоподобным, то достаточно указать на упомянутые выше жилищные условия. Раз батраки и батрачки спят в одном помещении, притом чрезвычайно тесном, если комнаты в лучшем случае разделены дощатой перегородкой, так что одни постоянно должны переходить через комнату других, то говорить о стыдливости и сдержанности во взаимных отношениях приблизительно так же остроумно, как говорить о чувстве осязания у носорога. А там, где отсутствуют такие естественные сдерживающие чувства, батрач-

 

297

 

ка или служанка вынуждена сегодня разделять ложе с одним, завтра с другим и только разве личная ревность может поставить здесь преграду: ревность крестьянки, выгоняющей мужа из спальни служанки, или мускулистого парня, не желающего терпеть рядом с собой соперника у понравившейся ему батрачки.

 

Разумеется, здесь речь идет не о сознательном изнасиловании, да оно и не ощущалось как таковое. Все считали такой порядок просто "естественным", так как иначе и не могли его себе представить. Да и сама девушка обыкновенно думала по всем вероятиям, что иначе и быть не могло, ибо она сама была не только предметом желания и насилия, а также сама словами или жестами приглашала товарища по помещению разделить ее ложе или сама отправлялась к нему. И потому она, вероятно, сознавала это свое положение не как позор, а скорее как наиболее приятную сторону жизни.

 

298

 

Наряду с рыцарем и крестьянином необходимо здесь упомянуть еще о ландскнехте, вытеснившем в XVI в. рыцарское ополчение. Хотя наемный солдат и является, таким образом, совершенно новой социальной формацией, однако о нем необходимо поговорить именно здесь, так как сходство его жизни с жизнью низшего дворянства наложило сходную печать и на его нравы.

 

В глазах романтиков всех стран ландскнехт – героическая фигура.  Однако он отнюдь не является ею, даже в области военного искусства. В XV и XVI вв. большинство наемников вышло не из Швейцарии, а из Германии. Немецкие наемники составляли главный контингент наемных войск всех государей мира. Они сражались в Италии, Испании, Франции, Германии словом, везде. И притом безразлично, во имя каких интересов

 

299

 

и на службе у какого государя. Чаще всего сражались поэтому немцы против немцев. Поверхностные историки объясняли тот факт, что в продолжение столетий немцы составляли неисчерпаемый резервуар для всех наемных войск мира, прирожденной им жаждой передвижения и скитания и не менее будто прирожденным увлечением солдатской профессией. Это неверно.

 

Эта странная потребность в передвижении и это увлечение солдатской профессией объясняются просто экономическим положением Германии. Из-за путаницы политических отношений экономическая шаткость была особенно велика именно в Германии. Нигде обмен социальных веществ не происходил так быстро, как здесь. "Здесь всегда налицо было немало людей, которые сгонялись с насиженного места или иными путями вырывались из социальной почвы и попадали в положение авантюристов" (Гуго Шольц). Общая экономическая революция, вызванная в Германии перемещением торговых путей - под влиянием открытия Америки, - не только усилила эту экономическую шаткость, но и придала ей длительный характер. Такова истинная причина, из которой родилась пресловутая жажда бродяжничества, свойственная и теперь еще немцам, в продолжение столетий пополнявшая немцами наемные войска всех стран. Надо еще заметить, что главный контингент наемников составляли городские элементы как тогда, так и позже: подмастерья, писари, опустившиеся студенты - словом, деклассированные элементы городского населения.

 

Образ жизни, да и весь облик ландскнехта носит поэтому чисто городской отпечаток. Это видно уже из того, что все обычаи солдатчины, ее социальные условия, ее идеологии и символы имеют свой прообраз в организации городских цехов. На это обстоятельство необходимо здесь указать по двум причинам. Этим объясняется прежде всего последовательно и странно враждебная позиция наемников по отношению к крестьянам. Если бы наемные войска состояли хотя бы наполовину из крестьянских сыновей, мужик не третировался бы так жестоко ландскнехтами, и все источники крестьянской жизни - нивы, леса, фруктовые сады - не уничтожались бы ими так бессмысленно и без всякой для себя пользы, как это имело место в действительности. То было проявление естественной ненависти горожанина, видящего в мужике только получеловека, и эта ненависть находила свое самое грубое выражение в поведении ландскнехтов. Другая, более важная причина заключается в следующем: так как ландскнехты набирались преимущественно из среды городского люм-

 

300

 

пен-пролетариата, то их половая мораль также была продуктом этих условий существования и походила в своей разнузданности на грубые нравы разбойничьего рыцарства.

 

Так как условия существования как ландскнехта, так и разбойничьего мелкого дворянства отличались крайней неустойчивостью, то и наемный солдат жил исключительно одним днем. Любовь, если встречалась на пути, доводилась до разнузданности. Ибо кто знает, что сулит завтрашний день. Женщиной по той же причине завладевали всегда силой, если к тому была возможность, и не прибегали сначала к утонченному ухаживанию. Для крестьянской жены или девушки было еще честью, если ее насиловали тут же на краю дороги или за соседним кустом, а еще большей честью, если сразу претензию на нее заявляла дюжина ландскнехтов, бросавших жребий, чтобы установить очередь. Та же судьба, естественно, грозила всем женщинам, пред-

 

302   

 

принимавшим путешествие без надежной мужской охраны и попадавшим в руки шайки солдат; в таких случаях последние брали аванс в счет выкупа или - если они бывали милостиво настроены - требовали от беззащитных женщин дорожную подать.

 

О гнусностях всадников и рыцарей XV в. один хронист сообщает следующее:

 

"В особенности страдали женские монастыри. Не щадили даже маленьких девочек, а жен прямо вытаскивали из домов мужей". Такие же сведения имеются у нас и о поведении ландскнехтов в XVI и XVII вв. Эти последние также никого не щадили - ни девочек-подростков, ни старух, ни беременных. Все без исключения подвергались насилию. Особенно варварски, конечно, вели себя ландскнехты при взятии осажденных мест. В таких случаях "право" было ведь на их стороне, и правом этим пользовались, насилуя женщин особенно утонченным образом и потом убивая жертвы своих скотских вожделений. Вот для примера описание событий, имевших место при взятии и опустошении городка, описание, которое мы находим у одного хрониста:

 

"Много замужних женщин и девушек, даже беременных, подверглось насилию как в самом городе, так и за его чертой. У одной беременной женщины вырвали груди. Двенадцатилетнюю девочку растлили до смерти, изнасиловали даже почти столетнюю старуху. Одну благородную даму так обыскали, думая найти у нее золото, что та от ужаса и стыда скончалась. На глазах у мужа опозорили и увели жену и молоденькую дочку, а его самого убили и т. д."

 

Эта картина типична, и из истории Тридцатилетней войны можно было бы привести еще сотню подобных описаний. В этой области прогресс мог совершиться и совершился лишь очень медленно, ибо такова и теперь еще картина наших современных колониальных войн. Только самопомощь, к которой в отдельных случаях прибегали крестьяне и бюргеры, ставила некоторую преграду подобным насилиям.

 

Все сказанное здесь о ландскнехтах вполне приложимо и к морали большой дороги, кишевшей тогда всевозможными отбросами. О Баварии XVI в., например, сообщается: "Страна изобило-

 

303

 

вала бывшими ландскнехтами и солдатами, ставшими ворами и разбойниками, разнузданными голодными бродягами и босяками всех видов". Немало преступных элементов встречалось и среди "бродячего люда", среди тех многих людей без рода и племени, которыми тогда были полны проезжие дороги. Разумеется, в них

нельзя видеть только преступников. Но, с другой стороны, не следует забывать, что среди бродячего люда находилось много разбойников, так как и эта группа еще в большей степени, чем ландскнехты, вербовала своих членов среди деклассированных. Там, где разбойники (Landzwinger, как их называли) были в большинстве, они, разумеется, не просили милостыню и не вступали в переговоры, а удовлетворяли свои желания силой - грабили, убивали, насиловали. Что даже и на улицах многих городов честь женщины никогда не была в безопасности, видно из частых и строгих указов городских властей, направленных против возраставшего числа "насилий над честными женщинами и девушками", а также из постановлений, которые запрещали женщинам с наступлением темноты выходить на улицу без света и без мужской охраны.

 

Не менее значительна была нравственная распущенность восходивших классов, соответственным образом пользовавшихся своими средствами. Но так как социальные причины, приводившие революционную крупную буржуазию и абсолютных князей к свободе и смелости в области половых отношений, существенно разнились от тех, которые действовали в среде низшего дворянства и крестьянства, то и самая распущенность облекалась здесь в совершенно иные формы. Богатство создавало почву для золотой жизнерадостности. По мере того как богатства достигали в этом классе чудовищных размеров - подготовленные прошлым силы выбивали теперь во всех концах света золото из камней, и это золото стекалось исключительно в карманы этого класса, - жизнерадостность здесь должна была распуститься самым пышным образом, должна была постоянно вновь торжествовать и созидать кругом свои золотые чертоги. Трудно представить себе более благоприятную почву для развития вакхического культа чувственности.

 

Покоившаяся на чрезвычайно повышенной жизнерадостности и возможности наслаждения жизнью чувственность характеризует поэтому нравственную разнузданность крупного бюргерства и княжеского абсолютизма. Надо принять во внимание и то, что там, где отсутствует производительный, доставляющий удоволь-

 

304

 

ствие труд, половой инстинкт получает свое крайнее искусственное развитие. Так как ни физические, ни психические силы человека не расходуются в борьбе за существование, то они находятся в беспрепятственном распоряжении чувственных наслаждений, и прежде всего наслаждений половых. Удовольствие, которого ищут у Вакха и Цереры *, не атрофирует желание и силу, а, напротив, подкрепляет их, постоянно создавая эротические мысли, представления и воздействия. Все чувства и мысли сосредоточиваются, таким образом, на эротике, все сводится к половому наслаждению.

 

У культурного человека любовь не только проявление инстинкта размножения, но и стремление к более интенсивной личной жизни, к индивидуальному психическому обогащению, к более успешному саморазвитию. И в самом деле, ничто так душевно не обогащает человека, как интимные отношения его с представителем другого пола. Каждая из сторон получает, так сказать, две души, каждая дополняет другую, что позволяет им стать цельными и совершенными. Этой дивной тайной жизнью разврат часто позлащал свою грязь, а Дон Жуан в мужском и женском

 

* Вакх (лат. Бахус) - в греческой мифологии одно из имен бога виноградарства и виноделия Диониса; Церера (греч. Деметра) - в римской мифологии богиня плодородия и земледелия. Ред.

 

306         

 

обличье подражал позе Креза * человеческого совершенства. Однако это не более как декорация, способная ослепить глупцов, ибо каждое явление имеет свои собственные законы. В любви не царит тот закон, в силу которого, как в экономике и политике, количество при известных условиях превращается в качество.

 

Человек по своему существу моногамен, поэтому он может и должен удваиваться, чтобы обогатить свою индивидуальность и достигнуть полной внутренней гармонии, но он лишен возможности таким же образом умножать себя и обогащаться до бесконечности. Человек не в состоянии любить одновременно нескольких представителей противоположного пола. Он разве способен воспроизвести во множественном числе животную видимую форму любви, распространить на многие индивидуумы технический акт. Но в таком случае любовь сведется к простому удовольствию. Везде там, где совершается эта подстановка, результатом ее как для отдельного индивидуума, так и для всего общества является уже не внутреннее обогащение, а оскудение. Из источника индивидуального и социального совершенствования любовь превращается в проблему простого наслаждения.

 

* Крез - царь Лидии (ок. 560-546 гг. до н. э.), его несметные богатства вошли в поговорку. Ред.

 

307

 

Там, где любовь сведена к удовольствию - это происходит в систематическом виде и как массовое явление везде, где чувственное удовольствие есть результат роскоши, - на первом плане стоит принцип разнообразия. Это разнообразие достигается одновременным половым общением с несколькими мужчинами или несколькими женщинами. Тенденция эта главным образом выражается в возникновении института постоянной любовницы или постоянного любовника. Муж имеет кроме жены еще одну или несколько метресс, порой тут же в своем доме. Гейлер из Кайзерсберга пишет: "Есть и такие мужчины, которые содержат в своем доме рядом с женой еще публичную женщину". Жена часто не только супруга, но и метресса другого, порой третьего и т. д. Большинство сексуал-психологов ошибочно называют это "прирожденной склонностью женщины к проституции", потому что исходят из отдельных индивидуальных случаев. На самом деле это  социальное  и  потому  заурядное  явление,  обусловленное вышеприведенными экономическими причинами. Уже в романе о Розе говорится поэтому, правда грубовато, но не без основания: "Estes ou futes, g'effet ou de volonté putes" *.

 

Бесчисленное множество мужчин в таких классах и в такие эпохи находят совершенно естественным, что их жены имеют любовников или являются метрессами других. Надо, впрочем, заметить, что чаще всего здесь сказывается рафинированность мужей, а не их снисходительность или справедливость, предоставляющая другим те же права, какие они сами присвоили себе. Мужчина находит у проститутки больше наслаждения - ибо она утонченнее решает проблему любви, сведенной к простому удовольствию, - и потому превращает в проститутку свою собственную жену. Молчаливым соглашением является при этом требование, чтобы жена, сходясь с любовником, избегала беременности. Только беременность дискредитирует, потому что компрометирует не самый факт, а только неловкость, неумение соблюдать правила любви, ибо любовь не более как игра.

 

Женская неверность ограничена, таким образом, исключительно неудобными последствиями. Вместе с тем в таком классе совершенно видоизменяются и понятия о "приличии". Приличным считается муж, уважающий права любовника и умеющий так устроить дело, что ни любовник, ни жена не попадают перед ним в неловкое положение. В нужный момент он покинет комнату или квартиру, никогда он не появится на сцене в неурочный час - если бы он поступил иначе, он нарушил бы правила приличия.

 

* "Они есть и были, на деле или по собственному желанию, гулящими" (фр.). Ред.

 

308

 

Воплощением добродетели считается в такие эпохи женщина, отдающаяся другим только в период беременности, виновником которой является ее муж, так как последний уже не рискует в таком случае воспитать детей, принадлежащих не ему. "Беременная женщина не может быть неверной", - гласила распространенная поговорка.

 

Под влиянием этого меняется и жизненная мудрость женщины. Один современник говорит: "Как только женщина забеременеет, она уже считает, что не может оскорбить мужа и сделать его рогоносцем, и ни в чем не отказывает своим друзьям". Последствия этой философии обрисовывает поговорка: "Беременные женщины отдаются тем охотнее". Однако жена не всегда становится матерью от мужа, вместе с тем она желает избежать последствий и от связи с любовником, не отказываясь, однако, от радостей незаконной любви. Как быть в таком случае? Очень просто. Не следует ограничиться одним любовником, надо их иметь несколько. "Кто живет одновременно со многими мужчинами, не может забеременеть", - гласит поговорка.

 

Материал, по которому мы могли бы судить об извращенности, царившей среди крупного бюргерства в эпоху Ренессанса, чрезвычайно богат, и мы можем здесь сослаться на те цитаты, которые приведены нами в других местах. В своей истории города Любека Бекер сообщает о том, как жаждавшие любви патрицианские жены, которым обстоятельства не позволяли держать официального любовника, вознаграждали себя за потерю любовных наслаждений.

 

"В 1476 г. жены патрициев Любека отправлялись вечером под густой вуалью в винные погребки, чтобы в этих очагах проституции удовлетворять свои желания, оставаясь неузнанными".

 

Как видно, те же методы, как в императорском Риме. И в этом нет ничего удивительного: экономическая ситуация культурных наций в эпоху Ренессанса походила на экономическое положение Рима.

 

Институт любовников и метресс получил наиболее ясно выраженное официальное значение при дворах и среди придворной аристократии. Каждый князь содержал фавориток, т. е. при каждом дворе существовала целая свита обворожительных проституток. Большинство из них принадлежало к придворной аристократии, но и бюргерство поставляло очень часто метресс для княжеского ложа. Генрих VIII, король Англии, по очереди пригласил двух хорошеньких дочек пекарей, Людовик XI Французский имел несколько метресс из горожанок, бранденбургский курфюрст Иоахим I жил с развратной вдовой литейщика, красавицей Сидовин. Можно было бы привести сотню имен. Придворные дамы часто составляли не что иное, как официальный гарем

 

309

 

князя. Приобщение к чину придворной дамы значило часто не более как то, что данная дама удостоилась чести украсить ложе короля или чести принять на своем ложе его или принцев. О дворе Франциска I Соваль сообщает, что здесь каждая придворная дама в любой момент была обязана удовлетворять султанские прихоти короля:

 

"Король любил наносить неожиданные ночные визиты то одной, то другой придворной даме. Комнаты дам были так устроены, что король в любой момент мог явиться к ним, имея ключ от каждой комнаты".

 

И те же нравы господствовали при многих других дворах.

 

Так как назначение в чине придворной дамы здесь было равносильно назначению метрессы, то тем из придворных, жены которых отличались особенной пикантностью или красотой, приходилось в продолжение десятилетий делиться ими с королем, а потом в продолжение годов - с дюжиной других мужчин, принцев и фаворитов. Для дамы это не считалось позором, ибо всеми признанная логика абсолютизма гласила: "Кто разделяет ложе с королем, не совершает позорного поступка, только кто отдается маленьким людям, становится проституткой, а не тот, кто дарит свою любовь королям и знати". Мужья, естественно, имели это в виду и порой даже строили на этом весь свой брак. В таких случаях "права" жены прямо заносились в брачный контракт, чтобы потом не возникало недоразумений. Брантом рассказывает о подобном случае:

 

"Я слышал об одной благородной даме, которая при заключении брака выговорила у мужа право свободно отдаваться при дворе любви... В виде вознаграждения она выдавала ему ежемесячно тысячу франков карманных денег и ни о чем другом не заботилась, как только о своих удовольствиях".

 

Если же находился муж настолько наивный, что отказывался понимать логику абсолютизма, то ему ее внушали таким убедительным образом, что он прекрасно усваивал ее себе. Доказательством пусть служит следующий случай, происшедший при дворе Франциска I. Хронист рассказывает:

 

"Мне передавали, что однажды король Франциск хотел провести ночь с дамой, которую любил. Он встретил ее мужа со шпагой в руке: муж намеревался ее убить. Однако король направил свою шпагу ему в грудь и под страхом смерти приказал не трогать ее. Если он только посмеет хоть немного коснуться ее, король или убьет его, или велит отрубить ему голову. Он показал мужу на дверь и сам занял его место. Эта дама могла считать себя счастливой, что нашла такого покровителя, так как муж ничего ей не говорил и предоставил ей полную свободу действия. Мне передавали, что не только эта дама, но и многие другие пользовались покровительством короля. Многие люди в годы

 

310

 

войны, желая спасти свои владения, украшают ворота королевским гербом. Так же точно многие женщины пришивали к платью королевский герб, так что их мужья ничего не могли им сказать, если не хотели лишиться жизни".

 

Можно было бы привести массу аналогичных случаев из жизни других абсолютистических дворов. Немало таких примеров, когда мужья, не желавшие понять своего положения, должны были в самом деле за это расплачиваться. Само собой понятно, что в таких случаях задача освободить княжескому любовнику дорогу к упорно защищаемому брачному ложу падала на какого-нибудь хорошо оплаченного браво (бандита)...

 

Вторым логическим выводом из мировоззрения абсолютизма было убеждение, что для мужа не составляет бесчестья служить ширмой для придворной наложницы и покрывать своей фирмой поступки своего господина. В этом сходились все абсолютистические дворы мира, как и в том, что эта почтенная обязанность падала не только на низкие креатуры, но и на высших сановников государства, и на представителей древнейшей знати. Так, в Пруссии, чтобы привести только один пример, ширмой для метрессы Фридриха I служил граф Кольбе фон Вартенберг, первый канцлер ордена Черного Орла.

 

Само собой понятно, что абсолютные князья имели преимущество у дамы даже перед ее мужем, не говоря уже о других ее избранниках. Если высокого владельца секретного ключа охватывало желание побеседовать с дамой и если он находил место уже занятым или мужем или другим любовником, то как тому, так и другому приходилось уступить. Многочисленные исторические примеры, документально обоснованные, доказывают, что мужу красивой или почему-нибудь другому покровительствуемой дамы приходилось часто ночью оставлять ложе супруги, так как его высокому повелителю было угодно нанести ей визит или потому, что ее пригласили в его спальню. Порою получивший отставку не успевал вовремя ретироваться, и тогда ему приходилось прятаться где-нибудь в комнате и быть свидетелем подвигов своего конкурента. Из ряда подобных случаев упомянем только один, касающийся Дианы Пуатье, официальной метрессы Генриха II, и особенно характерный своим цинизмом:

 

"Однажды вечером Генрих постучал в дверь Дианы Пуатье, как раз когда у той находился маршал Бриссак. Последнему не оставалось ничего другого, как поспешно спрятаться под кроватью. Вошел король, делая вид, что ничего не знает о визите Бриссака... Потом он попросил есть, и Диана принесла тарелку конфект. Генрих съел несколько штук и вдруг часть их бросил под кровать, воскликнув: "Ешь. Бриссак! Каждому надо жить".

 

311

 

Подобные неудобства были не единственными, с которыми приходилось безропотно мириться придворным. Они должны были молчать и тогда, когда высокий друг награждал их  жен  маленькими  mal  d'amour  (болезни  любви.   - Ред.), которые   затем   передавались   и   им. Все эти   и   подобные неприятности   были   обычной и неизбежной расплатой за придворную карьеру. О Франциске I Соваль сообщает, что он всю жизнь страдал половыми болезнями и что ими поэтому страдали и весь двор, и даже королева, которую король порой все же навещал.

 

Все это, однако, мелочи в сравнении с тем, что совершалось при дворах по мере роста рафинированности. Первым ее проявлением был обычай делать третьего человека свидетелем интимной сцены. Брантом сообщает о таком случае. Как ни чудовищен такой разврат, он был, однако, только началом утонченности в наслаждении. Разврат систематизировался и организовывался шаг за шагом. Индивидуальное наслаждение то и дело расширялось до наслаждения массового, до оргии. Любили не только публично, но прямо в обществе, как в обществе пировали.

 

312

 

Высшей точки этот разврат достиг, однако, не в Мадриде, Париже или Лондоне, а в Риме, при дворе различных пап, Борджиа, Ровере и других. Многие из этих высших церковных сановников, а с ними большая масса их пышной, упоенной светом жизнерадостности свиты кардиналов, архиепископов и епископов превзошли смелостью поведения все светские дворы. В Ватикане, рядом с папой, царила гордая, золотом засыпанная куртизанка, прославившаяся своим искусством любви. Таким папским любовницам, как Ваноцца, Джулия Фарнезе и дюжине других,   воздвигались   пышные   дворцы,   посвящались   церкви и т. д.

 

Сообщения хронистов изобилуют чудовищными пороками, бывшими здесь в ходу. При дворе папы Александра VI любовь была превращена в зрелище, в котором участвовали красивые куртизанки и крепкого телосложения лакеи, и такими представлениями любовался весь двор.

 

То, чему аплодировали в Риме, скоро вошло в моду в Париже и в Лондоне. Нам известно из описаний герцога Рочестерского, что при дворе английского короля Карла I почти столетием

 

313

 

позже увлекались теми же увеселениями, какими восторгался Александр VI и его придворные. Раз волны разврата шли так высоко, то неудивительно, что распространились и всевозможные противоестественные пороки. Всюду процветали содомия, гомосексуализм и т. п. Пресыщение требовало все новых ощущений, все нового разнообразия. Те пороки, которые Аретино воспел в своих "Sonetti lussuriosi" ("Похабные сонеты". - Ред.), принадлежали еще к числу самых скромных. Порочные нравы, царившие при английском дворе в эпоху Шекспира, Брандес характеризует следующим образом:

 

"Вместе с чувством достоинства были откинуты и все приличия. Даже старший Дизраэли, принципиальный защитник и поклонник короля Якова I, признается, что нравы двора были чудовищны, что придворные, разделявшие время между бездельем и безумным расточительством, отличались худшими пороками. Он сам цитирует стих Драйдена из его "Mooncalf ("Дурачок". - Ред.) о джентльмене и леди этих кругов: He's too much Woman and She's too Man" *.

 

* "Он - слишком женщина, она - слишком мужчина" (англ.). Ред.

 

314

 

Нет ничего удивительного в том, что в этих кругах никто не хотел отказаться от своего права на разврат, обусловленного исторической ситуацией. Если обстоятельства лишали некоторых женщин - например, принцесс - возможности открыто осуществлять это право, то они вели себя тем необузданнее под покровом тайны. Если любовник такого же ранга представлял для них некоторую опасность, то его заменяли кем-нибудь другим, любовью которого можно было пользоваться без опасения. Очень часто этим другим был камердинер.

 

Правда, искушение в этом отношении было чрезвычайно велико, так как последнему весьма благоприятствовали обстоятельства. Так как мировоззрение абсолютизма видело равного только в человеке одинакового социального положения, то дама этих кругов никогда не стеснялась перед камердинером и могла доверять ему самые интимные поручения. Немец Форберг пишет:

 

315

 

"Благородные дамы заставляют своих рабов исполнять самые щекотливые поручения, ибо раб в глазах более высокопоставленных не является человеком, так что перед ним можно и не стыдиться, как и перед животным. По словам русских дам, надо быть одинакового с ними положения, чтобы заставить их покраснеть!"

 

Один французский автор сообщает:

 

"Так как слуги помогают дамам при одевании и раздевании, как то принято при наших дворах и часто практикуется и в других кругах, то им приходится видеть их прелести и часто девушки нарочно показывают им свою красоту".

 

Если же и связь с камердинером была сопряжена с опасностью или если она не доставляла удовольствия, то при помощи сводника или сводни устраивалось свидание с незнакомым человеком или с иностранцем, который так и не узнавал, с кем имел дело. Устройство таких приключений многократно описано не только скандальной хроникой, но и серьезной литературой. Такое приключение пережил, например, герой известного романа Гриммельсгаузена, честный малый Симплиций Симплициссимус, в бытность свою в Париже, и автор описывает это приключение со всей обстоятельностью и очаровательной пластичностью, свойственной его стилю. Речь идет о трех принцессах, обративших случайно свое внимание на статного Симплиция, а может быть, их внимание было кем-либо на него обращено. При посредстве сводни обходным путем его приводят ночью во дворец, он принимает ванну, тело его умащивается благовониями, ему дают какие-то возбуждающие средства, разжигающие кровь, общество его составляют соблазнительные декольтированные нимфы, все делается, чтобы распалить до крайности его чувство. После такой подготовки он выступает на сцену своей деятельности.  Так как в комнате царит полный мрак, то он не знает, кто с ним, знает только, что это молодая, чрезвычайно красивая дама...  Это повторяется каждую ночь в продолжение нескольких недель, и каждую ночь к нему приходит другая из принцесс. Из этой венериной пещеры Симплиция отпускают, только когда он совершенно истощен и заболевает. В награду за свои услуги, в которых дамы не разочаровались, он получает значительную сумму денег.      

 

Во многих других случаях приключение кончалось далеко не так счастливо. Когда грозила опасность разоблачения тайны, удовольствие обрывалось ударом кинжала какого-нибудь браво или сообщника, с чьей помощью герой авантюры безжалостно устранялся с пути.

 

Разврат был, разумеется, не только самоцелью, не только вулканическим извержением таившихся в недрах эпохи сильных

 

316         

 

страстей и вожделений, но в большинстве случаев также и средством к цели. После того как любовь получила товарный характер, она стала в эту чувственную эпоху наилучше оплаченным товаром и вместе с тем наиболее ходким предметом торговли. Во всех переулках и на всех площадях стояла Венера и бесстыдно выставляла напоказ свою пышную красоту. Она стояла особенно охотно перед каждой дверью, за которой царили власть и могущество. Обладательница телесной красоты могла там получить в обмен за свою любовь не только деньги, но и власть, положение, права. И она на самом деле выторговывала все это для себя, для мужа, для братьев,

для семьи.

 

Для большинства молодых аристократок красота была тем капиталом, который они пускали в оборот и который почти всегда приносил им ростовщический процент. В своем описании английского двора конца XVI в. англичанин Вильсон говорит:

 

"Многие молодые аристократки, очутившиеся благодаря расточительной жизни родителей в стесненном положении, смотрели на свою красоту как на капитал. Они приезжали в Лондон, чтобы продать себя, добивались значительных пожизненных пенсий, выходили затем замуж за выдающихся и состоятельных людей, и на них смотрели как на благоразумных дам, даже как на героические умы".

 

Повинуясь эротическим капризам могущественного покровителя, немало дам завоевали себе и мужьям общественное положение. Ничто так не просвещало князей относительно выдающихся способностей их подданных, как любовные таланты их жен. Соблазнительная красота жены, дочери или сестры упрощала самые сложные юридические дела. Для бесчисленного множества судей не было более убедительного аргумента, более серьезного довода в пользу обвиняемого, как прекрасная грудь или очаровательное тело его жены, в особенности если она была не прочь впустить судью в этот эдем. В своей книге Брантом говорит:

 

"Очень часто мужья оставляют своих жен в галерее или в зале суда, а сами уходят домой, убежденные, что жены сумеют лучше распутать их дела и скорее доведут их до решения. И в самом деле, я знаю многих, выигравших свой процесс не столько потому, что были правы, а благодаря ловкости и красоте их жен. Правда, в таких случаях жены потом часто бывали в "таком" положении".

 

Эти слова могут быть иллюстрированы целым рядом случаев из истории всех стран. Это явление вызвало к жизни немало поговорок: "В суд надо идти с женой", "Молодые женщины имеют неопровержимые доводы", "Что может быть остроумнее красивого тела женщины, оно опровергнет доводы десяти юристов" и т. д.

 

317

 

Так как разврат был не только целью, но и прежде всего надежнейшим средством к цели, то аристократия всегда считала наследственной привилегией своего класса право только ее дочерей на роль любовниц суверена. Иначе аристократия предоставила бы это право с готовностью бюргерству, а на самом деле она всегда оспаривала его у этого класса.

 

Чем неблагороднее были средства, пускавшиеся в ход аристократией в борьбе за место королевской любовницы, тем выше была гордость плебеев, если женщина из этого класса побеждала своих аристократических конкуренток. И не только ее семья, удостоившаяся такой чести, утопала в блаженстве, если дочь или

 

318

 

жена попадали в чин королевской любовницы, но часто и все бюргерство данного города исполнялось гордости и видело в этом честь, выпавшую на долю всего класса. В этой подробности ярко сказался характерный для эпохи и для классового развития момент. Чтобы ограничиться хотя бы одним примером, укажем на французского короля Людовика XI, неоднократно выбиравшего своих любовниц среди roturiers (плебеев). Один хронист сообщает, что буржуазия Парижа чрезвычайно гордилась тем, что "король взял себе любовницу из ее числа". А когда потом король остановил в Дижоне свой выбор на Гюгетт Жаклин, а в Лионе на мадемуазель Жигонн, то эти города также увидели в этом для себя большую честь. Из этого общего воззрения вытекает, что, конечно, и дочери мещанства беспрестанно соперничали друг с другом в желании сделать карьеру королевской любовницы.

 

Если, по мнению этих общественных кругов, высшим счастьем, которое могло выпасть на долю хорошенькой женщины, было стать королевской метрессой, то удостоиться внимания герцога, графа, кардинала, епископа, даже простого дворянина тоже было незаурядной честью... В конце концов на свете существовал только один король и один папа. Карьеру же сделать хотелось каждой. Так ужели же не отдать тот чудесный капитал, который представляла собою физическая красота дочери или жены, в руки какого-нибудь платежеспособного и влиятельного аристократа? Очень многие порядочные мещанки придерживались поэтому всегда того мнения, что их любовный капитал должен по крайней мере таким образом приносить как можно больший процент.

 

319

 

Эта столь обычная гордость горожан карьерой проститутки, делаемой  их   женами,   представляла   собой,   впрочем, вполне естественное проявление исторической ситуации. Везде там, где абсолютизм достигал господства, например в таких городах, как Париж, Лондон, Рим, Вена, Мадрид, и, кроме того, во многих епископствах, - вся буржуазия очень быстро попадала в полную экономическую зависимость от двора и потому логически воспринимала и его "мораль". Придворная роскошь, придворная нравственная разнузданность  представляли собой самую доходную статью промышленного бюргерства. Там, где процветал режим метресс, процветала и торговля, ибо он был всегда связан с самой безумной роскошью. Уже одно это постоянно связывало с развратом. Далее, очень значительная часть населения состояла на непосредственной службе у двора: все государственные и городские чиновники назначались абсолютным государем. А так как королевская власть нуждалась в антураже, то все важнейшие административные должности также были приурочены к столице.

 

По всем этим причинам бюргерство представляло собой не только тот резервуар, из которого двор черпал все новый материал людьми, но и тот резервуар, куда постоянно стекала придворная "мораль". Так неизбежно цитадели абсолютизма становились вместе с тем крепостями порока. Исключение составляли только те города, где мелкое ремесло было социальной и политической господствующей силой. Здесь царила всегда "сравнительная" нравственность.

 

Так как историческое развитие приводило в крупных городах к тому, что специфическая придворная мораль становилась обще-

 

320

 

признанной общественной моралью, то в них мы встречаем те же нравственные воззрения, те же методы разврата, те же ухищрения, которые царили среди командующей группы и которые уже описаны нами.

 

Многие мужчины бывали часто усерднейшими сводниками своих жен и дочерей, и столько же браков были лишь замаскированными сводническими предприятиями. Эти мужья следующим образом доставляли добычу своим женам:

 

"Они говорят любовнику: жена моя расположена к вам, она даже любит вас. Навестите ее, она будет рада. Вы можете поболтать и развлечься".

 

Другие стараются объяснить своим женам ситуацию таким образом:

 

"Такой-то в тебя влюбился. Я хорошо его знаю. Он часто у нас бывает, из любви ко мне, дорогая, прими его ласково. Он может доставить нам немало удовольствий, и знакомство с ним может быть для нас полезно".

 

И когда означенный друг явится, он всегда найдет красавицу жену не только одну, но вдобавок еще в восхитительном неглиже, которое и самого неуклюжего мужчину заставит найти подходящие слова. "Да и как могла бы умная жена лучше исполнить желания мужа?" И хитрая женщина превосходно умеет использовать ситуацию: "Как только друг (Gauch - точнее, простофиля, дурачок. Ред.) чувствует любовный жар, ему приходится оставить золото и серебро, плащ и шубу, одежду и башмаки".

 

Если уже приемы аристократов, продававших своих жен, не отличались особенной деликатностью, то у простонародья тор-

 

321

 

говля эта велась прямо в открытую. Послушаем Гейлера из Кайзерсберга:

 

"Если у них нет денег, то они говорят женам: "Пойди и постарайся достать денег. Пойди к тому или другому попу, студенту или дворянину и попроси взаймы гульден, а без денег домой не возвращайся, смотри заработай деньги..." И вот она покидает дом честной и благочестивой женой, а возвращается публичной женщиной".

 

Конечно, не одни только мужчины были виновны в том, что их "благочестивые жены становились публичными женщинами", и не им одним принадлежала инициатива. Сами жены прекрасно знают, какой спрос существует у "попов и дворян" на капитал красоты, скрывающийся за их платьем, и если муж отказывается купить красивые наряды и украшения, жена грозит ему просто отправиться к "монахам и попам и позволить им полакомиться ею".

 

322                                                                                    

 

"Желаю, чтобы тебя лихорадка взяла! Если ты не купишь мне наряда, я побегу в монахам, к дворянам, к попам. Они купят мне платье, за которое я, как все, заплачу своим телом".

 

Так говорит Мурнер в своем "Narrenbeschwörung" ("Заклятие дураков". - Ред.).

 

Если женская неверность и свободное половое общение женщин и считались тогда в этих классах самым естественным явлением, то отсюда не следует заключать, что оно было вместе с тем и самым простым и безопасным делом. Лицом к лицу с изображенными здесь кругами и индивидуумами стояло немало и таких мужей, которые с величайшей страстностью и ревностью охраняли свои самодержавные права на супружеское ложе. В этих случаях жена должна была домогаться посторонней любви на собственный риск и страх. А если она так поступала, то это очень часто грозило жизни как неверной жены, так и любовника, ворвавшегося в чужую собственность. "Отсутствию предрассудков" у одних вполне соответствовала жестокая мстительность других, когда они застигали виновника на месте преступления. В нашем распоряжении немало описаний, рассказов и пластических изображений, знакомящих нас с такими актами мести. Здесь налицо

 

323

 

все виды мести и кары со стороны оскорбленного в своих правах мужа.

 

Наиболее распространенное наказание заключалось, как и во все времена, в том, что муж избивал обоих провинившихся. Часто он призывал соседей, чтобы выставить обоих прелюбодеев на публичное посмеяние, но так поступали только глупцы, забывавшие, что они тем выставляют напоказ свой собственный позор и сами же ставят себя в неловкое положение. Такого позора муж избегает только тогда, когда убивает обоих. Циники мстят так, что сначала подвергнут любовника на глазах неверной жены гнусному наказанию, а потом уже убивают его. Такие акты мести рассказаны нам многими новеллистами. Другая разновидность циничной мести состояла в том. что муж кастрировал любовника, а жена должна была присутствовать при этой ужасной процедуре, о чем у нас также имеется немало сообщений. Самое дьявольское наказание, какое только мог придумать обманутый муж, приписывается одному итальянскому дворянину, который имел право считать самого себя чрезвычайно сильным в любви. Так как его жене и этого было мало и она все-таки отдавалась любовникам, то он заметил цинично: "Надо дать ей возможность хоть раз в жизни насытиться" - и предал ее в руки двенадцати оплаченных носильщиков и гребцов, пока несчастная не скончалась, что произошло на третий день.

 

 

Жестокой мести обманутого мужа соответствовал не менее жестокий прием предусмотрительного мужа искусственно обеспечить себе находившуюся в опасности верность жены. Мы имеем в виду механические средства защиты физической верности жены, которыми пользовались мужья в эпоху Ренессанса.

 

Как ни высоко ставила вся тогдашняя жизненная философия действие моральной проповеди, прославляя на все лады целомудрие, все же более хитрые мужья думали: "Чем безопаснее, тем лучше". И это "лучшее" находили в том, что дьяволу - в данном случае дьяволу разврата - ставили ножку, портили ему игру. А этой цели лучше всяких моральных принципов и восторженных похвал целомудрию достигали, по мнению предусмотрительных мужей, прочные механические средства, "запиравшие вход в эдем земной любви". Раз жена знала, что она лишена возможности удовлетворить просьбы любовника, то она могла из необходимости сделать добродетель, отвергнуть с гордым выражением лица нашептывания алчного ухаживателя и с более спокойной совестью победить собственные дурные мысли.

 

324

 

Эта философия привела к изобретению железного охранителя целомудрия, известного под названием "пояса целомудрия" или "пояса Венеры". Он был устроен так, что носившая его на себе женщина могла исполнять свои естественные потребности, но не половой акт, и запирался очень сложным замком, ключ от которого находился в руках мужа, жениха или любовника.

 

"Пояс целомудрия" был, бесспорно, не единственным техническим средством, которым пользовались против неверности женщин. В народных низах, по всем вероятиям, были в ходу приемы, аналогичные тем, которыми еще теперь пользуются на Балканском полуострове, некоторые из которых описаны Фр. Штраусом, лучшим знатоком нравов этих стран, в его "Antropophytheia". Эти приемы заключаются в том, что в женский половой орган вводятся предметы, которые нелегко изъять, или впрыскиваются разные кислоты, вызывающие длительные воспалительные процессы и доставляющие женщине при малейшем прикосновении самые ужасные боли. Об употреблении таких средств в эпоху Ренессанса у нас более подробных сведений не имеется, и только косвенно, исходя из внутренней логики явлений, мы вправе заключить, что ревность господского права отличалась тогда не меньшей продуктивностью и жестокостью, чем теперь.

 

Безусловно достоверные сведения имеются у нас об употреблении "пояса Венеры", а также о распространенности этого средства. Установлено, что им пользовались во всех странах, и притом в продолжение целых столетий. Правда, вплоть до последнего времени существование этого технического средства обеспечения женской верности подвергалось сомнению. Романтики, идеализирующие прошлое, ни за что не хотели допустить возможности подобной жестокости или в крайнем случае относили его употребление к Средним векам, к эпохе крестовых походов. Поступая так, можно было оправдать применение этого средства тем, что рыцарь пользовался им поневоле не только для того, чтобы обеспечить себе верность жены во время своего отсутствия, а главным образом для того, чтобы обезопасить ее от возможного изнасилования. Нелогичность такого взгляда, а также мысль, что мы имеем перед собой изобретение именно эпохи Ренессанса, мы уже выяснили и обосновали в другом месте, в нашей "Die Geschichte der erotischen Kunst" и ссылаемся поэтому на сказанное там (с. 161 и 185).

 

Сомнение в фактическом существовании "пояса целомудрия", Утверждение, что мы имеем здесь дело с придуманной более поздними эпохами эротической мистификацией, находили себе пищу в том обстоятельстве, что при ближайшем исследовании

 

325

 

хранящихся в разных коллекциях и музеях поясов многие оказались более или менее рафинированными подделками. Но рядом с ними имеется и не меньшее количество настоящих, а, кроме того, в последнее время удалось найти немало литературных свидетельств в пользу их существования. Еще гораздо более важно следующее обстоятельство: новейшие раскопки, история которых нам достоверно известна, несомненнейшим образом доказывают истинное существование этого средства. Последнее относится, например, к поясу коллекции Пахингера из Линца. Этот пояс был найден его владельцем на скелете молодой женщины, относящемся к XVI в., вырытом на одном австрийском кладбище случайно в его присутствии. Установить имя и социальное положение этой женщины оказалось невозможным. Что женщина эта принадлежала к высшему классу, видно было из того, что скелет находился в оловянном гробу.

 

Безусловно настоящие пояса находятся, далее, в Мюнхенском национальном музее, в Венеции, в королевских коллекциях в Мадриде, в музее Toussaud (Тюссо. - Ред.) в Лондоне, в музее в Пуатье. Следует заметить, что все эти пояса относятся к эпохе Ренессанса, среди них нет ни одного экземпляра, который восходил бы дальше начала XV в.

 

Для оценки этого инструмента с точки зрения истории нравов важно знать, какие классы употребляли его и в каком размере они им пользовались. На первый вопрос необходимо ответить, что это были господствующие и имущие классы: купеческая крупная буржуазия и круги, связанные с княжеским абсолютизмом. Что же касается второго вопроса, а именно распространенности этого средства, то нужно думать, что оно было значительно в этих классах и в особенности в кругах абсолютизма и в группах, экономически и социально с ним связанных, что это далеко не было единичным явлением. Из этого, разумеется, еще не следует, что большинство женщин и тем менее все женщины этих кругов были таким образом "заперты и застрахованы".

 

Если сфера распространения "пояса целомудрия" определяется убедительнейшим образом их драгоценностью и артистической обработкой - очень многие такие пояса сделаны из серебра, даже из золота, и многие отличаются красивой чеканкой и инкрустацией, - то распространенность этого средства подтверждается немалым количеством литературных ссылок. Другим доказательством служат многочисленные изображения, сохранившиеся до нас и иллюстрирующие его употребление.

 

Если большинство изображений немецкого происхождения, то литературные данные встречаются во всех странах и рассеяны

 

326

 

повсюду: в новеллах, стихотворениях, поговорках, пословицах, загадках, шванках, масленичных пьесах, а также в хрониках и современных сообщениях.

 

Благодаря такому сравнительному изобилию литературных данных мы довольно точно осведомлены о возникновении этого обычая в разных странах и городах, о внешнем виде этого инструмента, о его конструкции, способе применения, отношении к нему женщин и т. д. По наиболее распространенной версии, первым изобретателем этого пояса был падуанский тиран Франческо II, по другой версии, большинство поясов изготовлялось в Бергамо, поэтому они назывались не только "венецианскими решетками", но и "бергамскими замками", и было в ходу выражение "запереть свою жену или любовницу на бергамский лад". По всем вероятиям, изобретение было сделано одновременно в разных местах.

 

Что "пояс целомудрия" был до известной степени официальным средством, видно из того, как о нем упоминается. Молодому человеку, просящему руки дочери, мать с гордостью заявляет, что та уже с двенадцати лет носит днем и ночью "венецианскую решетку". Другой, которому важно жениться на нетронутой девушке, касается бедер невесты и, когда под платьем нащупывает железный пояс, объявляет себя удовлетворенным. Молодожен получает в тот момент, когда приводят его жену к его ложу - свадьба обыкновенно справлялась в доме родителей невесты, - от ее матери добросовестно годами охраняемый ключ к искусно сделанному замку и становится отныне его единоличным обладателем. На "замок целомудрия" обращены прежде всего взоры молодого мужа, и, торжествуя, заявляет он несколько мгновений спустя ожидающим перед дверью родителям и друзьям, что "замок и ворота оказались невредимыми".

 

Иногда "изящная решетка Венеры" - первый подарок, подносимый молодым мужем своей молодой жене на другое утро после свадьбы. Она так наивна, что не знает, что делать с этим подарком. Муж объясняет любопытной, для какой цели она Должна носить это своеобразное украшение, и сам опоясывает ее им. "Отныне закрыта возможность преступной любви", и жена носит эту "лучшую защиту добродетели почтенных женщин" всегда тогда, когда не покоится рядом с мужем. Когда патриций или феодал отправляется в далекие страны, он заказывает для своей "похотливой жены друга, который лучше всего сумеет защитить ее верность". Этот надежный друг - "узда из железа, которой можно укрощать похотливых женщин" даже тогда, когда муж находится на чужбине.

 

327

 

Обо всех этих подробностях современная литература и искусство дают более или менее детальные сведения. Внешний вид и конструкция "пояса Венеры" явствуют из одного диалога Меурзиуса между невестой и молодой женщиной:

 

"О к т а в и я.  В последнее время я слышала не одну беседу между Юлией и моей матерью о "поясе целомудрия". И, однако, я не представляю себе, что это за пояс, который делает женщин целомудренными.

 

Ю л и я.  Я тебе скажу... Золотая решеточка висит на четырех стальных цепочках, обвитых шелковым бархатом и искусно прикрепленных к поясу из того же металла. Две цепочки приделаны спереди, две сзади решетки и поддерживают ее с двух сторон. Сзади поверх бедер пояс запирается на замок, отпирающийся совсем крошечным ключиком. Решетка приблизительно шесть дюймов вышины, три дюйма ширины и покрывает таким образом все тело между бедрами и нижней частью живота".

 

Из этого описания видно, что существовали еще и другие конструкции, кроме тех, которые нам известны по дошедшим образцам.

 

328

 

На распространенность "пояса Венеры" в Германии указывает следующая надпись, выгравированная на поясе, хранящемся в замке Эрбах в Оденвальде: "Мы хотим вам нажаловаться, что нас - женщин - изрядно замучили этими замками". Эта надпись служит пояснением к изображению, также находящемуся на поясе: на коленях мужчины сидит женщина, которая не прочь помочь ему достичь обоим желанной цели. О распространенности "пояса Венеры" во Франции сообщает Брантом:

 

"Во времена Генриха II торговец привез на ярмарку в Сен-Жермен дюжину инструментов, служивших к тому, чтобы запирать половые части женщины. Это были железные пояса, снизу надевавшиеся и запиравшиеся на ключ. Они были сделаны так искусно, что опоясанная таким поясом женщина была лишена возможности доставить себе любовное наслаждение, так как в нем находилось только несколько маленьких отверстий для мочи".

 

Нечто аналогичное сообщает об Италии Морлини:

 

С той поры и по сю пору знатные люди Милана опоясывают своих жен золотыми или серебряными, искусно сделанными поясами, запирающимися у пупка на ключ и имеющими только

 

329

 

несколько маленьких отверстий для естественных потребностей, и затем предоставляют им жить свободно и без надзора".

 

В новеллах Корнацано встречается рассказ о том, как купцы, уезжающие на продолжительное время на чужбину, обеспечивают себе таким образом верность своих жен:

 

"Был там и купец, муж прекрасной женщины. Так как он должен был ехать за море и не был уверен в жене, которую многие любили и желали, он решил сделать так, чтобы она не могла впасть в грех, даже если бы сама этого захотела. И вот он приказал сделать пояс ассирийского типа, изобретенный Семирамидой. Он опоясал ее этим поясом, взял ключ и спокойно решил ехать на Восток".

 

О "поясе Венеры" как предохранителе против женской неверности упоминает и Рабле, указывающий на то, что его следует надевать на женщин каждый раз, когда выходишь из дома:

 

"Да возьмет меня черт, если я не запираю свою жену на бергамский лад каждый раз, когда покидаю свой сераль".

 

Вот несколько документов, свидетельствующих об употреблении "пояса целомудрия" в разных странах и у разных классов. Из них мы узнаем еще нечто - нечто более важное, а именно

 

330

 

о злой иронии истории, обнаружившейся в данном случае. Эпоха, изобретшая "пояс целомудрия", сейчас же напала и на мысль о воровском ключе. Мы узнаем, что тот же торговец, который продавал мужьям за дорогие деньги "пояс целомудрия", в то же время продавал их женам за не меньшие деньги второй ключ - "противоядие против морали". Пословица выразила фатальную мораль истории в следующих сжатых словах: "На женщину, которая не желает защищаться, ты тщетно наденешь пояс".

 

Если такая "Гименеем на замок запертая" дама сама не имела второго ключа, то для могущественного человека, который натыкался у снисходительной к нему дамы на такое препятствие, не было особенно трудно найти ловкого слесаря, способного в несколько часов открыть сложный замок и соорудить другой ключ, при помощи которого любовник мог впредь по своему усмотрению отпирать мешавшие его предприимчивости врата и снова их запирать, не возбуждая в муже дамы ни тени подозрения. В предисловии, которым Клеман Маро снабдил свои эпиграммы, подобный случай описан очень подробно. Соблазнителем является в данном случае французский король Франциск I, этот второй царь Давид, а Урией - вассал короля барон д'Орсонвиллье. Новая Батсеба *, прекрасная баронесса д'Орсонвиллье, так же уступчива по отношению к своему соблазнителю, как и ее исторический прообраз, и охотно отдает себя в руки ловкого слесаря, который должен устранить замок и открыть ее любовнику врата эдема.

 

Аналогичные случаи часто рассказаны в форме новелл, причем преступная любовь всегда достигает своей цели, ибо Амур ** всегда в союзе с силой, домогающейся исполнения своих желаний. Сюжет этот часто служил мотивом и для художников. "Любовь моя на замке, о Амур, приди и раскрой ворота!" - и Амур появляется услужливо со связкой ключей, чтобы исполнить желание дамы. Превосходный политипаж в красках "Неравный любовник", приписываемый, быть может, не без основания Петру Флетнеру, воспроизводит тот же мотив. Более молодой из двух мужчин гордо заявляет: "У меня ключ к подобным замкам". И красавица дама охотно покупает этот ключ за деньги, которые она полными пригоршнями вынимает из кармана старого ревнивого мужа. Эта великолепная картина

 

* Батсеба (Вирсавия) - в библейской мифологии одна из жен израильско-иудейского царя Давида (10 в. до н. э.), в которую тот влюбился, увидев ее купающейся. Ред.

 

** Амур (греч. Эрот) - в римской мифологии божество любви. Ред.

 

331

 

допускает двоякое толкование. При помощи денег, на которые не скупится муж, жена может подкупить самого ловкого золотых дел мастера, но ближе к истине, вероятно, второе толкование: жена отдает любовнику не только свою любовь, но и деньги, которые муж в изобилии тратит на нее. В таком случае ключ, который она покупает, имеет еще другое, аллегорическое значение.

 

Большинство женщин, как упомянуто, однако, сами обладали вторым ключом, который и передавали вместе с любовью избранному мужчине.

 

Такой случай изображался и иллюстрировался чаще указанного. На одной гравюре Альдегревера красавица дама, опоясанная "поясом целомудрия", протягивает изумленному юноше-любовнику ключ в тот момент, когда он ее обнимает. На гербе Мелхиора Шеделя опоясанная "поясом целомудрия" женщина держит в одной руке ключ, а в другой, протянутой искушающим жестом, - полный кошелек: здесь, следовательно, также любовника ожидает за любовь, которой он домогается, еще и звонкая награда.

 

Всем этим, однако, не исчерпывается ирония, о которой мы выше говорили. Что эпоха, создавшая "пояс Венеры", изобрела и второй ключ, так что защита против женской неверности становилась не более как иллюзорной, - это только одна, и притом далеко не самая крупная фатальность. Главная ирония заключалась в том, что "пояс целомудрия", усыпив бдительность ревнивых мужей, сделался главным виновником неверности их жен. Муж уже не боялся галантных шуток, которые позволяют себе с его красавицей женой гости или друзья, и потому чаще и дольше отсутствовал дома, чем делал бы при других условиях. Так создавались сотни ранее не существовавших возможностей для измены. И вполне в порядке вещей, что жены в большинстве случаев старались использовать все эти сотни возможностей. Или, как говорила пословица: "Пояс девственности с замком только усиливает неверность жен". И таков в самом деле итог всех сообщений и описаний, посвященных применению "пояса целомудрия". В небольшом сочинении "Le miroir des dames de notre temps" * говорится:

 

"Я знал несколько женщин, славившихся во всем городе как образцы супружеской верности и целомудрия и, однако, всегда имевших одного или несколько любовников и часто менявших их в течение года. Некоторые из них имели детей от этих любовников, так как известно, что немало женщин

 

* Дословно: "Зеркало дам нашего времени". Ред.

 

332

 

предпочитают забеременеть от друга или любовника, даже от незнакомого человека, чем от мужа. Репутация этих женщин, вне всякого сомнения, в глазах их мужей стояла высоко. Это происходило оттого, что они носили те самые венецианские замки, которые считаются надежнейшей опорой против неверности жен".

 

Такова высшая ирония, постоянно скрывавшаяся в обычае пояса целомудрия". Он искусственно создавал из женщины проститутку. Трудно придумать более странно-смешную иронию!

 

Какой же вывод должен сделать историк нравов из изобретения и из, по-видимому, значительной распространенности "пояса целомудрия" в среде господствующих классов в эпоху Ренессанса? Ответ гласит:

 

Применение механической защиты целомудрия в виде сооружения искусственной преграды для женской неверности, вызванное недостаточностью естественных тормозов стыдливости, служит прямо классическим подтверждением всех точек зрения, приведенных нами пока для характеристики половой физиономии Ренессанса и служит, в частности, важнейшим заключительным аккордом для этой главы. Применение "пояса целомудрия"

 

333

 

вполне подтверждает наш взгляд на чисто чувственное представление Ренессанса о любви и служит положительно классическим доказательством в пользу господства в сфере галантерейности и любви грубых жестов, в пользу предпочтения, которое давалось при взаимном ухаживании возможно более сокращенному методу, и, наконец, не менее красноречивым доказательством в пользу наиболее главного факта: чрезвычайной эротической напряженности эпохи Ренессанса.

Яндекс.Метрика

© libelli.ru 2003-2013