ЕЩЕ РАЗ г. МИХАЙЛОВСКИЙ, ЕЩЕ РАЗ «ТРИАДА»
Начало Вверх

731

Приложение I

ЕЩЕ РАЗ г. МИХАЙЛОВСКИЙ, ЕЩЕ РАЗ «ТРИАДА»

 

октябрьской книжке «Русского Богатства» г. Михайловский, возражая г. П. Струве, опять высказал не­сколько

 соображений о философии Гегеля и об «экономическом» материализме 1.

По его словам, материалистическое понимание истории и экономический материализм не одно и то же. Экономические материалисты все выводят из экономии. «Ну, а если я буду искать корня или фундамента не только правовых и полити­ческих учреждений, философских и иных воззрений общества, но и его экономической структуры в расовых или племенных особенностях его членов: в пропорциях продольного и поперечного диаметров их черепов, в характере личного угла, в размерах и направлении челюстей, в размерах грудной клетки, силе мускулов и т. д., или, с другой стороны, в факто­рах чисто географических: в островном положении Англии, в степном характере части Азии, в гористой природе Швей­царии, в замерзании рек на севере и т. д., — разве это не будет материалистическое понимание истории? Ясно, что экономи­ческий материализм, как историческая теория, есть лишь частный случай материалистического понимания истории...» * Монтескье склонен был объяснять историческую судьбу народов «факторами чисто географическими». Поскольку он последовательно держался этих факторов, он был, без сомне­ния, материалистом. Современный диалектический материализм не игнорирует, как мы видели, влияния географической среды на развитие общества. Он только лучше выясняет, каким образом влияют географические факторы на «общественного

* «Русское Богатство», октябрь 1894 г., отд. II, стр. 50.

732

человека». Он показывает, что географическая среда обеспе­чивает людям большую или меньшую возможность развития их производительных сил и тем более или менее энергично толкает их по пути исторического движения. Монтескье рас­суждал так: известная географическая среда обусловливает собою известные физические и психические свойства людей, а эти свойства ведут за собою то или другое общественное устройство. Диалектический материализм обнаруживает, что такое рассуждение неудовлетворительно, что влияние геогра­фической среды сказывается прежде всего и в сильнейшей сте­пени на характере общественных отношений, которые в свою очередь бесконечно сильнее влияют на взгляды людей, на их привычки и даже на их физическое развитие, чем, например, климат. Современная географическая наука (напомним опять книгу Мечникова и предисловие к ней Элизэ Реклю) вполне соглашается в этом случае с диалектическим материализмом. Этот материализм есть, конечно, частный случай материали­стического взгляда на историю. Но он полнее, всестороннее объясняет ее, чем могут сделать это остальные «частные случаи». Диалектический материализм есть высшее развитие мате­риалистического понимания истории.

Гольбах говорил, что историческая судьба народов иногда на целое столетие определяется движением атома, зашалив­шего в мозгу могущественного человека. Это был также материа­листический взгляд на историю. Но он ничего не мог дать в смысле объяснения исторических явлений. Современный диалектический материализм несравненно плодотворнее в этом отношении. Он есть, конечно, частный случай материалисти­ческого взгляда на историю, но именно тот частный случай, который один только и соответствует современному состоянию науки. Бессилие гольбаховского материализма сказалось в возвращении его сторонников к идеализму: «мнения правят миром». Диалектический материализм выбивает ныне идеализм из его последних позиций.

Г-ну Михайловскому кажется, что последовательным ма­териалистом был бы только тот, кто стал бы объяснять все явления с помощью молекулярной механики. Современный, диалектический материализм не может найти механического объяснения истории. В этом, если хотите, заключается его слабость. Но умеет ли современная биология дать механиче­ское объяснение происхождению и развитию видов? — Не умеет. Это ее слабость. Гений, о котором мечтал Лаплас, был бы, разумеется, выше такой слабости. Но мы решительно не знаем, когда явится этот гений, и довольствуемся такими объяснениями явлений, которые наилучше соответствуют науке нашего времени. Таков наш «частный случай».

733

Диалектический материализм говорит, что не сознание людей определяет собою их бытие, а, напротив, их бытие определяет собою их сознание; что не в философии, а в эконо­мии данного общества надо искать ключ к пониманию его данного состояния. Г-н Михайловский делает по этому по­воду несколько замечаний; одно из них гласит так:

«...В отрицательных половинах (!) основной формулы со­циологов материалистов заключается протест или реакция не против философии вообще, а, по-видимому, против гегельян­ской. Ей именно принадлежит «объяснение бытия из созна­ния»... основатели экономического материализма — гегельянцы и в качестве таковых потому так настойчиво твердят: «не из философии», «не из сознания», что не могут, да и не пытаются выбиться из круга гегельянской мысли» *.

Когда мы прочли эти строки, мы подумали, что здесь наш автор, по примеру г. Кареева, подбирается к «синтезу». Ко­нечно, сказали мы себе, синтез г. Михайловского будет не­сколько выше синтеза г. Кареева; г. Михайловский не ограни­чится повторением той мысли дьякона в рассказе Г. И. Успен­ского «Неизлечимый» 1, что «дух — часть особая» и что «как материя имеет на свою пользу разные специи, так равно и дух их имеет»; но все-таки не воздержится от синтеза и г. Михай­ловский: Гегель — тезис; экономический материализм — анти­тезис, а эклектизм современных русских субъективистов — синтезис. Как не соблазниться подобной «триадой»? И вот мы стали припоминать, каково было действительное отноше­ние исторической теории Маркса к философии Гегеля.

Прежде всего, мы «заметили», что у Гегеля историческое движение объясняется вовсе не взглядами людей, вовсе не их философией. Взглядами, «мнениями» людей объясняли историю французские материалисты XVIII века. Гегель подсмеивался над таким объяснением: конечно, говорил он, разум правит в истории, но ведь он же правит и движением небесных светил, а разве небесные светила сознают свое движение? Историческое развитие человечества разумно в том смысле, что оно законосо­образно, но законосообразность исторического движения вовсе еще не доказывает, что последней его причины надо искать во взглядах людей, в их мнениях; совершенно напротив: эта зако­носообразность показывает, что люди делают свою историю бессознательно.

Мы не помним, — продолжали мы, — каковы выходят исто­рические взгляды Гегеля по «Льюису»; но что мы не искажаем их, в этом согласится с нами всякий, прочитавший знаменитую «Philosophie der Geschichte» **. Стало быть, твердя, что

* Там же, стр. 51 и 52.

** [«Философия истории».]

734

не философия людей обусловливает собой их общественное бытие, сторонники «экономического» материализма оспаривают вовсе не Гегеля; стало быть, в этом отношении они никакой антитезы ему не представляют. А это значит, что неудачен будет синтез г. Михайловского, хотя наш автор и не огра­ничится повторением мысли дьякона.

По мнению г. Михайловского, твердить, что философия, т. е. взгляды людей, не объясняет их истории, можно было только в Германии сороковых годов, когда еще не замечалось восстания против гегелевской системы. Мы видим теперь, что такое мнение основано в лучшем случае только на «Льюисе».

Но до какой степени «Льюис» плохо знакомит г. Михайлов­ского с ходом развития философской мысли в Германии, пока­зывает, кроме вышеуказанного, еще следующее обстоятельство. Наш автор с восторгом цитирует известное письмо Белинского, в котором тот раскланивается «с философским колпаком» Гегеля 1. В этом письме Белинский говорит, между прочим: «Судьба субъекта, индивидуума, личности важнее судеб всего мира и здравия китайского императора (т. е. гегелевской Allgemeinheit *)». По поводу этого письма г. Михайловский делает много замечаний, но он не «замечает», что у Белинского гегелевская Allgemeinheit припутана совершенно некстати. Г-н Михайловский думает, по-видимому, что гегелевская Allge­meinheit есть то же самое, что дух или абсолютная идея, но Allgemeinheit не составляет у Гегеля даже главного отличи­тельного признака абсолютной идеи. Allgemeinheit занимает у него не более почетное место, чем, например, Besonderheit или Einzelheit **. А вследствие этого и непонятно, почему именно Allgemeinheit именуется китайским императором и за­служивает, не в пример другим своим сестрам, предупреди­тельно-насмешливого поклона. Это может показаться мелочью, не достойною внимания в настоящее время, но это не так: плохо понятая гегелевская Allgemeinheit до сих пор мешает, например, г. Михайловскому понять историю немецкой фило­софии, до такой степени мешает, что даже и «Льюис» не выру­чает его из беды.

По мнению г. Михайловского, преклонение перед Allge­meinheit приводило Гегеля к полному отрицанию прав личности. «Нет философской системы, — говорит он, — которая относилась бы к личности с таким уничтожающим презрением и (такою?) холодной жестокостью, как система Гегеля» (стр. 55). Это верно разве только по «Льюису». Почему Гегель считал исто-

* [всеобщности.]

** [особенность или единичность.]

735

рию Востока первой, низшей ступенью в развитии человече­ства? Потому, что на Востоке не развита была и до сих пор не развита личность. Почему Гегель с восторгом говорил о древней Греции, в истории которой современный человек чувствует себя, наконец, «дома»? Потому, что в Греции была развита личность («прекрасная личность», «schöne Individualität»). Почему Гегель с таким восторгом говорил о Сократе? Почему он, едва ли не первый из историков философии, отдал справедливость даже софистам? Неужели потому, что прене­брегал личностью?

Г-н Михайловский слышал звон, да не знает, где он.

Гегель не только не пренебрегал личностью, но создал целый культ героев, целиком унаследованный впоследствии Бруно Бауэром. У Гегеля герои были орудием всемирного духа, и в этом смысле они сами были несвободны. Бруно Бауэр восставал против «духа» и тем освободил «героев». У него герои «критической мысли» являются настоящими демиургами исто­рии в противоположность «массе», которая хотя и раздражает почти до слез героев своею непонятливостью и неповоротли­востью, но кончает все-таки тем, что идет по пути, провожен­ному героическим самосознанием. Противоположение «героев массе» («толпе») перешло от Бруно Бауэра к его русским неза­коннорожденным детям, и мы имеем теперь удовольствие со­зерцать его в статьях г. Михайловского. Г-н Михайловский не помнит своего философского родства,— это непохвально.

Итак, у нас неожиданно получились элементы для нового «синтеза». Гегелевский культ героев, находящихся в услуже­нии у всемирного духа, — тезис; бауэровский культ героев «критической мысли», руководимых лишь своим «самосозна­нием», — антитезис; наконец, теория Маркса, примиряющая обе крайности, устраняющая всемирный дух и объясняющая происхождение героического самосознания развитием среды, — синтезис.

Нашим склонным к «синтезу» противникам надо помнить, что теория Маркса вовсе не была первой, непосредственной реакцией против Гегеля, что этой первой — поверхностной вследствие своей односторонности — реакцией явились в Гер­мании взгляды Фейербаха и особенно Бруно Бауэра, с которым нашим субъективистам давно уже пора родными счесться.

Немало и еще несообразностей наговорил г. Михайловский о Гегеле и о Марксе в своей статье против г. П. Струве. Место не позволяет нам перечислить их здесь. Мы ограничимся тем, что предложим нашим читателям следующую интересную задачу:

Дан г. Михайловский; дано полное незнание им Гегеля; дано совершенное непонимание им Маркса; дано его неудержи­мое стремление рассуждать о Гегеле, о Марксе и об их взаимном

736

отношении; спрашивается: сколько еще ошибок сделает г. Ми­хайловский благодаря этому стремлению?

Но едва ли кому удастся решить эту задачу: это — уравне­ние со многими неизвестными. Есть только одно средство заменить в нем определенными величинами величины неизвест­ные: именно надо внимательно читать статьи г. Михайловского и замечать его ошибки. Дело это, правда, невеселое и нелегкое, ошибок будет очень много, если только г. Михайловский не отделается от своей дурной привычки рассуждать о филосо­фии, не посоветовавшись предварительно с людьми, более его сведущими.

Мы не станем касаться здесь нападок г. Михайловского на г. П. Струве. Поскольку речь идет об этих нападках, г. Ми­хайловский принадлежит отныне автору «Критических заме­ток к вопросу об экономическом развитии России», а мы не хотим посягать на чужую собственность. Впрочем, г. Струве, может быть, извинит нас, если мы позволим себе сделать два маленьких «замечания».

Г-н Михайловский обиделся тем, что г. П. Струве «замах­нулся» на него вопросительным знаком. До такой степени обиделся, что, не ограничившись указанием неправильностей в языке г. Струве, выбранил его инородцем и даже вспомнил анекдот о двух немцах, из которых один сказал «стригнулся», а другой поправил его, утверждая, что по-русски надо гово­рить «стриговался». По поводу чего же поднял г. Струве на г. Михайловского руку, вооруженную вопросительным зна­ком? По поводу слов: «Современный экономический порядок в Европе начал складываться еще тогда, когда наука, заве­дующая этим кругом явлений, не существовала» и т. д. Во­просительный знак сопровождает слово «заведующая». Г-н Ми­хайловский говорит: «По-немецки это, может быть, нехорошо (как зло: по-немецки!), но по-русски, уверяю вас, г. Струве, ни в ком вопроса не возбуждает и вопросительного знака не требует». Пишущий эти строки носит чисто русскую фамилию и обладает столь же русскою душою, как и г. Михайловский: самый ехидный критик не решится обозвать его немцем, и тем не менее слово «заведующая» в нем возбуждает вопрос. Он спрашивает себя: если можно сказать, что наука заведует известным кругом явлений, то нельзя ли после этого произ­вести технические искусства в начальники особых частей? Нельзя ли сказать, например: пробирное искусство коман­дует сплавами? По-нашему, это неловко, это придало бы искусствам слишком военный вид, совершенно так же, как слово заведующая придает науке вид бюрократа. Стало быть, неправ г. Михайловский. Г-н П. Струве молча схватил вопроситель­ный знак; неизвестно, как поправил бы он неудачное выражение

737

г. Михайловского. Допустим, что он стал бы «стриговаться». Но что г. Михайловский уже несколько раз «стригнулся» — это, к сожалению, уже совершившийся факт. А, кажется, совсем не инородец!

Г-н Михайловский в своей статье поднял смешной шум по поводу слов г. Струве: «нет, признаем нашу некультурность и пойдем на выучку к капитализму». Г-н Михайловский хо­чет изобразить дело так, как будто бы эти слова означали «отдадим же производителя в жертву эксплуататору». Г. П. Струве легко будет показать тщету усилий г. Михай­ловского, да ее, вероятно, и теперь видит всякий, внимательно прочитавший «Критические заметки». Но г. Струве все-таки очень неосторожно выразился, чем, вероятно, ввел в соблазн многих простаков и обрадовал нескольких акробатов. Вперед наука, — скажем мы г. Струве, а гг. акробатам напомним, как Белинский уж под конец своей жизни, когда он уж давно раскланялся с «Allgemeinheit»*, в одном из своих писем высказывал ту мысль, что культурное будущее России обеспе­чит только буржуазия 1. У Белинского это была тоже очень неловкая угроза. Но чем была вызвана его неловкость? Благо­родным увлечением западника. Таким же увлечением причинена, уверены мы, и неловкость г. Струве. Шуметь по ее поводу позволительно только тому, кому нечего возражать, например, на экономические доводы этого писателя.

Ополчился на г. П. Струве и г. Кривенко 2. У того своя обида. Он неверно перевел отрывок из одной немецкой статьи г. П. Струве, а тот уличил его в этом. Г-н Кривенко оправды­вается, старается показать, что перевод почти совсем верен; но оправдания его неудачны, он все-таки остается виновным в искажении слов своего противника. Но взять с г. Кривенко нечего ввиду несомненного его сходства с некоей птицей, о которой сказано:

Райская птица Сирин,

Глас ее в пении зело силен,

Когда Господа воспевает,

Сама себя позабывает.

Когда г. Кривенко «учеников» пристыжает, он сам себя позабывает. Что же вы пристаете к нему, г. Струве?

* [«всеобщностью» ]

Источник: Плеханов Г.В. Избранные философские произведения в пяти томах. Т. 1. М., 1956.



ПРИМЕЧАНИЯ 823

ЕЩЕ РАЗ г. МИХАЙЛОВСКИЙ, ЕЩЕ РАЗ «ТРИАДА»

Это приложение («Еще раз г. Михайловский, еще раз «триада»») имелось уже в первом издании книги «К вопросу о развитии монисти­ческого взгляда на историю».

К стр. 731

1 В обозрении «Литература и жизнь» («О г. П.Струве и его «Критиче­ских заметках по вопросу об экономическом развитии России»») — «Русское богатство», 1894 г., № 10 (Н. К. Михайловский, Полное собрание сочине­ний, т. VII, Спб. 1909, стр. 885—924).

К стр. 733

1 Рассказ Г. И. Успенского «Неизлечимый» входит в серию «Новые времена, новые заботы».

К стр. 734

1 Цитата из письма Белинского к Боткину от 1 марта 1841 г. — см. настоящее издание, прим. к стр. 579.

К стр. 737

1 В письме к П В. Анненкову от 15(27) февраля 1848 г. Белинский писал: «Когда я, в спорах с вами о буржуази, называл вас консерватором, я был осел в квадрате, а вы были умный человек... А теперь ясно видно, что внутренний процесс гражданского развития в России начнется не прежде, как с той минуты, когда русское дворянство обратится в буржуа­зи» (В. Г. Белинский, Избранные письма, т. 2, Гослитиздат, 1955, стр. 389).

2 Кривенко писал о книге П. Струве «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России», вышедшей в 1894 г., в послесловии к своей статье «К вопросу о нуждах народной промышленности» («Русское богатство», 1894 г., № 10, стр. 126—130).

Яндекс.Метрика

© libelli.ru 2003-2014