Спевка

Начало Вверх

Слепцов В.А.

Спевка

Часов в шесть пополудни на квартире у регента собирались певчие. Отерев предварительно сапоги о валявшуюся в сенях рогожку, входили они в перед­нюю, в которой помещался старый провалившийся диван, шкаф для платья и пузатый комод. По причине нагороженной мебели и происходившей оттого тесноты одежа сваливалась в кучу на диване и частию на комоде. На полу и тут можно было нащупать нечто вроде рогожки, о которую певчие при входе обязаны были шмыгать ногами. В дверях из передней в залу стоял сам ре­гент 1, мужчина среднего роста, лет сорока, с выразительным ли­цом и стрижеными бакенбардами. Он стоял в халате, с трубкой в руках, и наблюдал за тем, чтоб сапоги у всех были достаточно вытерты. В зале, на столе, горе­ла сальная свеча и довольно тускло освещала большую печь в углу, диван, фортепьяно с на­валенными на нем нотами, ко­мод красного дерева, несколько стульев и скрипку, висевшую на стене. На другой стене видны были портрет митрополита Фила­рета, часы и манишка. В зале было тесно, пахло сыростию и жуковым табаком, а когда кто-нибудь кашлял, то и резо­нансу оказывалось мало. входя в залу, певчие кланялись, смор­кались кто во что горазд и молча садились на стулья. Со­бирались они не вдруг, а по не­скольку человек, и всякий раз, когда в сенях начиналось шмыгание, и сопение, регент спрашивал:

- Ну, все, что ли?

Из темной передней слышался ответ: «Нет еще-с».

- Дишкантá и альтá, не входи­те в залу; посидите там, пока ноги высохнут, - говорил ре­гент, встречая вновь прибывшую толпу мальчишек. Дискант и альт остались в передней и сейчас же начали возню. Те­нор и бас частию сидели в зале и сооружали самодельные папиросы, частию прохаживались по комнате и вполголоса раз­говаривали между собой. В то же время, пока собирались пев­чие, происходила такая сцена. В дверях стояла женщина в ку­цавейке, с большим платком на голове. Она привела сына, маль­чика лет четырнадцати, и проси­ла принять его в число певчих. Регент ходил по зале, взбивал себе хохол, потом останавливал­ся у двери и отвечал скорого­воркой: «Да-да-да», «хорошо-хо­рошо», «это так» и прочее. Шли переговоры о цене. Регент ко­лебался: принять певчего или нет, и утверждал, что мальчик очень стар. Женщина, видневшая­ся в полумраке из передней, слезливо посматривала на ре­гента и покусилась было даже упасть ему в ноги, прося не оставить сына, но регент удер­жал ее, говоря, что он не бог. Испитой, косоглазый мальчик, с вихрами на макушке, в пестром ситцевом халате и в женских башмаках, стоял у притолки и, время от времени потягивая носом, посматривал исподлобья на дискантов, которые, со своей стороны, пользуясь темнотой, на­чали уже его задирать, дергая исподтишка за халат.

- Будьте отцом-благодетелем! - умоляла женщина. - Мальчик он смирный и в ноте тверд, а пуще всего, страх знает. У Пал Федо­тыча, сами изволите знать, тоже и воды принести, и дров нако­лоть, печку истопить - всё маль­чики. Это он может.

- Долго ли он жил у Пал-то Фе­дотыча?

- Год целый жил. Я было его к Калашникову еще малюточкой по десятому годочку отдала, да Пал-то Федотыч уж очень про­сил, зачал меня сбивать: отдай да отдай ко мне! Сманил от Ка­лашникова, а на конец того, вот те здравствуй! Голову ему и прошиб.

- Как же так?

- Пьяный, известно. Да уж что и говорить. Такое-то тиранство, такое... сами извольте понять. Робенок: где и пошалить, где что; а у него один разговор: чем ни попало по голове, особ­ливо как ежели грешным делом запьет. Опять сейчас с женой поругался - хлоп! В карты за­чал играть, проиграется - хлоп! Будьте ему заместо отца, батюш­ка, Иван Степаныч! Отцы вы на­ши сиротские! Не оставьте! - и женщина опять было собралась бухнуться в ноги.

- Полно, полно, - остановил ее регент. - А вот мы посмотрим, как он знает пение. Войди сю­да! Как тебя звать-то?

- Митрием, - откашливаясь, ска­зал мальчик и, не без робости ступая своими грязными башма­ками, вошел в залу.

Регент сел за фортепьяно.

- Ноты знаешь?

- Знаю.

- Это какая нота?

Мальчик поморщил брови и, по­глядев боком на клавиши, ска­зал: си.

- Врешь, фа. А это какая?

Мальчик подумал-подумал и сказал: до.

- Врешь, си. Ну да все равно. Пой! А-минь.

Мальчик закинул голову кверху и жалобно протянул «аминь».

- Господи поми-луй, - пел ре­гент, аккомпанируя себе на фор­тепьяно.

- Господи поми-луй, - протянул за ним мальчик.

- А кроме халата, одежи у тебя никакой нет?

- Ни единой ниточки нету: все Пал Федотыч обобрал, - отвечала мать нового певчего, выступая из передней. - За лечение, гово­рит. Как он это ему голову-то прошиб, Митюшка и захворай; все в кухне лежал и в церкву не ходил. Вот он за это за самое и вычел. Я ему и башмаки свои уж дала.

- Ну, хорошо, хорошо. Так ты вот что, тетка: ты оставь его пока у меня, я посмотрю.

Женщина повалилась в ноги.

- Ладно, ладно. Ну, ступай! Мне теперь некогда. Все, что ли, со­брались?

- Все, Иван Степаныч, - отвечали певчие.

- Куликов! Раздайте верую Берюзовского 2!

Женщина ушла, и певчие стали готовиться к пению: откашли­ваться, поправлять галстуки, подтягивать брюки и прочее.

Один из теноров, исправлявший должность помощника, раздавал ноты.

Мальчики, вызванные из темной передней, не успев кончить там возни, продолжали еще с нотами в руках подставлять ноги один другому, щипаться и плеваться. И, несмотря на то, что регент кричал на них беспрестанно, по всему заметно было, что они его плохо боялись.

- Ну, начинать, начинать, провор­ней! По местам! - говорил ре­гент. - Куликов, прошли вы с дишкантами милосердия две­ри?

- Прошел-с, - отвечал бледный курчавый тенор. - Только я хо­тел вам доложить, Иван Степаныч, насчет Петьки; с ним просто смерть. Очень уж полутонит; сил никаких нет. Только других сбивает.

- Петька! долго ли мне с тобой терзаться? Вот постой! Я с то­бой ужо справлюсь.

Петька - бойкий, востроглазый дискант, сделал серьезное лицо и стал пристально смотреть в ноты.

- По местам! По местам! - кри­чал регент, садясь за форте­пьяно. - От кого это водкой пахнет? Миротворцев! Это вы? Как же вам не стыдно?

- Это я, Иван Степаныч, ноги на­тираю; они у меня простужены, так мне знакомый лекарь посо­ветовал.

- Смотрите, простужены! Должно быть, на похоронах вчера про­студили.

- Да-с, на похоронах.

- То-то я вижу; лицо-то у вас измято.

- Нет, ей-богу-с.

- Ну, хорошо, хорошо. Что ж вы, господа! Бас! Разве не знаете? К печке.

Бас угрюмо и нехотя стал у печки.

- А вы, Павел Иваныч? Точно ма­ленький: что говори, что нет.

Павел Иваныч, небритый и мрач­ный октавистый бас, задумчиво смотрел в потолок.

- Павел Иваныч!

- Чего-с?

- Вам чтó говорят? А Вы ­чего-с. Тьфу ты!.. Да где ваше место?

Павел Иваныч не двигался с места и так же задумчиво стал смотреть в ноты.

- Иван Степаныч! Петька дерет­ся-с, - жаловался один альт.

- Петька!

- Да я, Иван Степаныч...

- Молчи, покуда я не встал. Ну-с! - регент взял несколько аккордов.

- Слушайте! Начинать всем в piano: * верую во единого бога отца... Говорим, чтоб всякое слово было слышно; бас ворковать, вот так: Вюрую ву юдюнаго буга утца... Павел Иваныч! куда же вы смотри­те?

- Я-с?

__________

* Piano - негромко (ит.).

- Нет, я-с. Для кого же я гово­рю? Ах, создатель мой! Так вот: начинать в piano, дишкант, не оттягивать! Слышите? «Им же вся быша» - раскатить! всем рассыпаться врозь!.. раздайся! разлетись! «им же вся бы­ша»... понимаете? Петька! смотри сюда! «И воскресшего в третий день по писанием» - с конфортом * . «И седяще­го одесную отца»... Fortissimo ** - Иа! Это что зна­чит? Слышите? Слава, могу­щество, сила... Небо и земля ­все преклоняется во прах. «Грядущего со славою судити живых и мертвых...» Трубные гласы, гром и молния, треск...

__________

* Conforto - с силой (музык. Термин). (Примеч. В.А. Слепцо­ва.)

** Fortissimo - очень громко (ит.).

все разрушается... «Его же царствию не будет конца...» Конца - опять раскатить и сейчас же замри, уничтожься! Изобразить эту... эту, как ее? - премудрость, величие, бесконеч­ность. Бас, взять верха! Рас­сыпься на триста голосов! Те­нор, виляй; одна октава гу­ди!.. Дишкант и альт: тра-ла-ла лала... стой!..

Регент так увлекся изображе­нием того, как надо петь, что вскочил со стула и, вообразив себе, что все это так и было, как он рассказывал, стал уже махать руками и поталкивать под бока теноров, отчего они начали сторониться. Бас равнодушно нюхали табак, а дискан­та и альта, закрывши нотами ли­ца, фыркали и щипали друг дру­га. Наконец пение началось: все откашлялись, переступили с ноги на ногу, помычали немного и вдруг грянули: «Верую во единого бога отца...» Регент стоял в средине, уставив глаза куда-то вверх, покачивал го­ловой и водил рукой по возду­ху.

- Стой! Стой! Не так!

Певчие остановились.

- Что вы как коровы ревете? Бас! Павел Иваныч! Я вам что говорил? Точно с цепи сорва­лись: Прежде всех вя-ак... Кустодиев! Что же вы-то смот­рите? А еще из духовного зва­ния. Разве так можно?

Кустодиев - здоровенный, крас­ноглазый бас, с шершавыми рас­трепанными волосами, нахмурив­шись, смотрел в ноты и ничего не отвечал.

- Вот ведь вам что хочешь тол­куй - вы всё свое. Стыдитесь! Кажется, не маленькие; пора бы понимать. Ведь у вас свои дети есть. Им еще простительно, - продолжал регент срамить басов, указывая на дискантов.

Кустодиев что-то заворчал.

- Что-с? Ну-с, опять сначала! помните, что я сказал: говор­ком, баса, не рубить, не рубить! - кричал регент, когда певчие снова начали «верую».

- Павел Иваныч, что вы рычите? Кого вы хотите испугать? Митька, не гнуси!

«...бога истинна от бога истинна, рожденна, несотворен­на...»

- Legato *  оттяни! Брось! Бас, расходись! Павел Иваныч, трубой!.. «Им же вся бы-ша-а!..» Что ж вы стали? Ах ты боже мой! Что мне с вами делать? А глядите же,  глядите сюда! На мне ничего

__________

* Legato - связно (ит.).

не написано...- кричал регент, отчаянно тыкая пальцем в ноты.

Певчие уныло смотрели на него; вновь поступивший альт, бес­смысленно вытаращив свои косые глаза, пугливо приседал и пря­тался за других. Регент начинал горячиться. В это время кто-то из дискантов дернул другого за ухо, и вследствие этого между ними сейчас же на­чалась ссора.

- Иван Степаныч! - жаловал­ся один из самых задорных,  - с Митькой петь нельзя, он все сопит-с.

- Митька!

- Чего изволите?

- Ты что делаешь?

- Я - ничего-с, - отвечал новый альт.

- Я те дам - ничего. Стань сю­да! Ты у меня будешь баловать­ся. О господи! Вот мука-то! Зачем вы сюда ходите? А? Скажите на милость! Хороводы во­дить - сели девки на лужок? Ах, боже мой! Петька, сыщи труб­ку!

Регент опять начал ходить по комнате и взъерошивать себе хохол. Дискант бросились за трубкой и по этому случаю опять устроили драку; осталь­ные певчие разбрелись по ком­нате.

- Полоумный черт! - ворчал про себя шершавый бас, свертывая из нотной бумаги папиросу. - Пра­во, черт. Что выдумает!..

В углу сели два баса и один тощий, чахоточный тенор.

- Я, братцы мои, - говорил один из басов, - нынче четыре службы отмахал. Вот как! В горле да­же саднит. Как драл, то есть ни н что не похоже. У вздви­женья у ранней пел; там отошла­я к успению: Милость мира еще захватил. Потом позднюю у знаменья да на похоронах апостола читал. К знаменью пресвятыя богородицы очень уж Кузнецов просил. «Приходи, го­ворит, беспременно: мы дьякона допекаем; пособи!» ну, и допекли же мы его. То есть так мы это­го дьякона разожгли - мое по­чтенье! Он выше, а мы ниже. Он, знаешь ты, старается вонмем повыше взять, чтобы евангелие не с октавы начинать, потому­ голосишко плохонький, а мы как хватим слава тебе, господи целым тоном вниз, он и сел. «Во время о...» - и подавился. С первого слова задохнулся как есть. А Кузнецов, черт, стоит, богу молится, точно не он; так-то усердно поклоны кладет. Я просто чуть не лопнул со смеху. Батюшка гневается... Боже ты мой! Дьякон после евангелия пришел на клирос и говорит: «ну, уж, говорит, дай срок: я тебе механику подве­ду». А что он ему сделает? На­плевать.

- Что ж батюшка-то смотрит? - спросил чахоточный тенор.

- А ему что? Он говорит: я, го­ворит, за этого дьякона никогда заступаться не намерен. Ну,  значит, и валяй!

У окна еще одна кучка. Не­сколько человек обступило одного тенора и расспрашивает его о похоронах.

- Ну, что же, весело было?

- Что и говорить.

- Чайных-то много ли дали?

- Что чайных? До чаю ли тут! Купцы сначала всё сидели так, смирно, всё больше про божест­венное, о смертном часе всё рассуждали, а потом это как набузунились, - бабы-то, знаешь ты, по домам разошлись, - купцы сейчас в трактир; и нас туда же - песни петь. Что тут было! Ах! То есть, я вам скажу, не роди ты мать! Мальчишек даже всех перепоили. Одной посуды что побито - страсть! А сиро­та-то, сирота, что после купца­ покойника остался, - с горя да в присядку. «Валяй, кричит, ба­рыню! Вот, говорит, когда я праздника дождался!..» Всю ночь курили; «преподобную мати­сивуху» раз десять заставляли петь. Нынче утром в осьмом часу домой вернулись. Вот мы как!

- Да, брат; это похороны, - не без зависти заметил один бас. - Это не то что как на той не­деле мы чиновника венчали. Эдакая подлость! Только успели вокруг налоя 3 обвести, сейчас спать. Скареды-черти! Хоть бы по рюмочке поднесли; даже на чай не дали. Сволочь!

- Как вам не стыдно! - срамил между тем регент одного тено­ра. - Вы, кажется, не в кабак пришли: не можете себе пуговиц пришить, спереди всегда у вас расходится...

- Ну, по местам! По местам! - снова раздается голос регента, кончившего распекание. - Кули­ков! «Тебе поем». Дишкант, не шуметь!

Певчие опять стали в кучу; регент сел за фортепьяно.

- До-ми-ля. Pianissimo * . Раз!

- Те-бе по-ем, те-бе бла...

- Стойте! сколько раз мне вам повторять? Что вы делаете, а? Что вы делаете? я спрашиваю. Скворцов, что вы делаете?

Скворцов задумался.

__________

* Pianissimo - очень тихо (ит.).

- Как что? Пою-с.

- Что вы поете?

- Тебе поем-с.

- А я вам говорю, что вы дрова рубите.

Скворцов улыбнулся.

- Что вам смешно? Смешного ни­чего нет. А за жалованьем кто первый? Вы. Э-эх, дроворубы! Сколько раз говорено было: те­нор, не рвать! Нежнее, впол­слова бери: ве-ве-фо-фем,  ве-ве-вла-во-фло-фим... А то: теб-беб поем теб-беб... на чт это похоже? Опять сна­чала! «Тебе благодарим» - те­нор, капни и уничтожься! Альт, журчи ручейком! Дишкан­т, замирай!

Наконец пошло дело на лад: бас не рубили, дискант за­мирали, журчали альт, тенор капали и уничтожались, регент аккомпанировал. Вдруг среди пения раздался щелчок по лбу одного из альтов за то, что он сполутонил и плохо журчал; но это нисколько не помешало пе­нию. Альт заморгал только гла­зами и сейчас же поправился.

- И молимтися, боже наш... - ревели баса, делая свирепые ли­ца.

- Бо-же, на-ха-хаш, бо-жхе нх-а-аш...- выделывали те­нор, закидывая головы кверху и виляя голосом, точно хвос­том.

- И-мо-лим-ти-ся бо... - гремел как труба шершавый бас, злобно ворочая белками и как будто собираясь растерзать кого-то.

В это время постучали в дверь; пение опять приостанови­лось.

- Кто там еще? - закричал ре­гент, недовольный тем, что ему помешали.

Вошел дьячок, плотный, неболь­шого роста человек лет сорока пяти, в долгополом сюртуке и с бакенбардами, которые шли у него вокруг всего лица, как у обезьян старого света.

- Мое вам почтение, - говорил дьячок, медленно кланяясь.

- А! Василь Иванычу! Прошу по­корно садиться. Трубочки не прикажете ли? - говорил вдруг захлопотавшийся регент.

- Ничего, не беспокойтесь; у ме­ня цигарки есть. Я вам, кажет­ся, помешал?

- Нет, это мы старое проходили, чтобы не забыть. Садитесь, Ва­силь Иваныч. чайку не угодно ли? Я сейчас велю. Это у меня живо.

Регент отворил немного дверь в спальню, просунул туда свою голову и, прищемив ее дверью, сказал вполголоса своей жене, лежавшей на кровати:

- Василь Иваныч пришел. Сама посуди! Нельзя же.

- Да, ты вот еще двадцать чело­век назовешь сюда, и пой всех чаем, - отвечала она.

- Я не звал; он сам пришел.

- Ну, ну. Ступай уж!

- Так сделай же милость!

- Разговаривай еще!

- Ну, не буду, не буду.

И регент вошел в залу.

- Ну-с, почтеннейший Василь Иваныч. Так как же-с? - сказал регент, садясь подле дьячка.

- А ничего-с. Все слава богу, - отвечал дьячок и кашлянул.

- Так трубочки не угодно?

- Нет-с, благодарю покорно.

- Да, да, вы не курите. Цига­рок-то у меня нет. Ах ты, до­сада! Как здоровье супруги ва­шей? Деточки как?

- Слава богу.

- Ну и слава богу. Батюшка как, в своем здоровье?

- Батюшка-то? Да уж они обык­новенно...

- Нездоровы?

- Вот этим местом жалуются, почему что как служба очень затруднительна, ну и опять лета.

- Так, так; лета не молоденькие. Да, жалко, жалко.

Регент и гость замолчали.

- Да не прикажете ли водочки? - неожиданно спросил регент.

- Что ж? Нет-с, благодарю по­корно.

- Ну как угодно. А то послать?

- Зачем же-с... хм, беспокоить­ся?

- Что за беспокойство? Так я пошлю.

Дьячок откашлялся так, как будто в горло ему попала крош­ка, и стал внимательно осматри­вать потолок.

- Фекла! - нерешительно закри­чал регент. Ответа не было.

Несколько минут продолжалось томительное молчание. Тенор и бас осторожно усаживались по стенке, в спальне сердито трещала кровать; мальчишки шептались в передней. регент смотрел на дверь, но, видя, что кухарка нейдет, сказал про се­бя: «Что ж это она?» - и пошел в спальню. Там опять начался разговор вполголоса.

- Да ты пойми! - говорил регент своей жене, стараясь растолко­вать ей необходимость послать за водкой.

- Нечего понимать. Я знаю, ты рад со всяким пьянствовать. Что ты из меня дурочку-то строишь?

- Тише! Да где же я строю? Ты пойми, что моя репутация от этого может пострадать.

- От водки-то? Как не постра­дать. Ступай, ступай!

- Ну, Машенька; ну будь же рас­судительна!..

В то же время в зале дьячок покровительственным тоном и отчасти в нос говорил певчим, ни к кому в особенности не обращаясь:

- А что, погляжу я, нынче куды как стали петь мудрено. Иной раз этто слушаешь, слушаешь: что ж это, мол, господи! Неуже­ли ж это церковное пение? ока­зия!

Певчие внимательно молчали.

- Ну, как же тепериче у вас этот партец 4... - начал дьячок.

- Что это вы, Василь Иваныч, из­волите объяснять? - перебил его вошедший регент.

- А вот с господами певчими про партесное пение разговори­лись. Мудрен что-то, говорю я им. Никак не пойму, что за дела за такие.

- Да, да; я знаю, вы не жалуете новой музыки.

- Нет, ведь что же... И в наше время, бывало, какие концерт певали в семинарии: Дивен бог во дворе святем его или этот опять: возведох. Знатные концерт! Бывало, это тенор: голосом-то заведет, заведет... Ах, пропади ты совсем! У нас преосвященный любил пение, зна­ток был этого дела. Бывало, певчие хоть на голове ходи, а уж в церкви у него держись. Публика, бывало, барынь что вся губерния съезжалась слу­шать. Народ все чистый; мужичья этого нет. Октава была такая, я вам скажу, дубина совершен­ная, грамоте даже плохо знал, а голосище имел здоровый; бы­вало, как хватит: «взбранной воеводе» - боже ты мой! Бары­ня одна, полковница, так и при­сядет, бывало. Эдакий голос был! За голос, собственно, и в дьякон вышел. Или опять мно­голетие возглашать. Которые барыни слабость за собой зна­ли, всегда в это время на двор выходили, потому никак невоз­можно стерпеть. Так тебя и огреет, словно вот поленом по голове; другие дишкант, особливо с непривычки, - глохли. Это пение, и действительно. А то что это такое? послу­шаешь: тили-тили, а все толку нет. Нищего через каменный мост тянут, прости господи.

- Оно вот видите ли, Василь Иваныч, - возразил ему регент. - Пение-то, ведь оно, как бы вам сказать? Теперь хоть бы взять киевский напев, или там симоновский, что ли. Как его по­нять? Нет, вы не говорите! Тут надо большой ум иметь. Напри­мер, сартиевская штучка 5. Что это такое?

- Это я все довольно хорошо понимаю, - сказал дьячок.

- Нет, позвольте! Я говорю, возьмем, ну, хоть «тебе бога хвалим». На что лучше? Побед­ная песнь, мелодия, слезы умиле­ния исторгает. А между тем я сейчас этот божественный гимн под мазурку сведу. Вот слушай­те! «Тебе бога хва-га-лим, тебе господа испо-вге-ду-гу-ем...» Видите? А теперь я так спою: «Теб-беб богга хваль-лим,  теб-беб ггосподда испове­дуем...» Разница? Вот таким-то манером, я и говорю... Фекла! Что ж это она запропала?

- Несу.

В дверях показалась кухарка с подносом, на котором стоял гра­фин и тарелка с огурцами.

- А-а! Ну-ка, давай-ка его сю­да! Василь Иваныч, с насту­пающим!

- Сами-то вы что же?

- Кушайте! Кушайте! Вы гости.

- По закону, хозяину прежде пить, - ломался дьячок.

- Нет, уж вы кушайте! Я еще успею.

- Н-ну, делать нечего.

Дьячок выпил, сделал фа и, понюхав кусочек хлеба, закусил огурцом.

- Да; ну, так вот насчет пе­ния-то... - начал опять регент, наливая себе водки. - Тут, я вам скажу, Василь Иваныч, ничего по­нять нельзя. Что ж по дру­гой-то?

- Нда, оно точно... Да не много ли будет?

- Помилуйте, Василь Иваныч!

- Да кушайте сами!

И опять пошли те же церемо­нии.

- Ваше здоровье!

- Будьте здоровы!

Дьячок выпил еще рюмку и задумался, глядя на огурец. Пев­чие между тем стали, видимо, тосковать. Шершавый бас угрюмо смотрел на графин и время от времени сплевывал в угол, да и других тоже одолевала слюна. Тенора, чтобы уйти от соблазна, занялись было разговором, но беседа тоже как-то плохо клеи­лась.

- Куликов! - начинал один из них.

- Ну, что?

- Обедня-то завтра в котором часу?

- А почем знаю. А тебе на что?

- Да так.

Другой тенор говорил своему соседу:

- Вы, Матвей Иваныч, когда бу­дете ноты писать, не забудьте диезы покрупнее ставить, а то я их все путаю.

- Хорошо.

- Домой приду - сейчас спать завалюсь, - утешая себя, рассуж­дал один бас и зевал в кулак.

В передней мальчишки устроили впотьмах какую-то игру.

Регент после третьей рюмки раскис и лез к дьячку цело­ваться.

Однако водка стала подходить к концу; осталось только две рюмки. Регент, держась одной рукой за стол и привязываясь к дьячку, старался другой ру­кой снять со свечи, но не мог. У дьячка же разыгралось само­любие, и он ничего не хотел слушать.

- Василь Иваныч! Василь Иваныч! - восклицал регент намор­щивая брови.

- Не стану, - отвечал разоби­женный дьячок.

- Так-то, брат Василь Иваныч! Хорошо же. Ну, хорошо. Ты это помни! я тебе припомню, все, все припомню, - говорил ре­гент, стращая чем-то дьячка. но, видя, что угрозой его не проймешь, пустился в нежности. Это подействовало - дьячок вы­пил.

- Ну вот. Ай да Василь Иваныч! Поцелуй меня, голубчик! Мм, душ­ка! Ведь мы, брат с тобой... псалмопевцы. Так, что ли? А? - говорил регент, ударяя дьячка наотмашь в грудь. - Я, брат, то­же, я тебе скажу, не лыком шит. Ты не гляди на меня, что я так... У меня, брат, жена-то, кто она? Статского советника дочь. Понимаешь?

- Как не понять? Что ж, это не синтаксис, понять нетрудно.

- Ах, женщина, я тебе скажу, - ангел. Не стою я ее, сам чув­ствую, что не стою. Пятнадцать лет в офицерском чине состою и медаль у себя имею, ну, однако, все-таки мизинца ее не стою.

В спальне послышалось легкое ворчание.

- Вот, слышишь? Не нравится. Не нравится, что при людях хвалю. Скромна. То есть как скромна, я тебе скажу, ни на что не по­хоже. Поверишь ли? Иной раз с глазу на глаз... Известно, что между мужем и женой происхо­дит...

Ворчание в спальне усиливает­ся.

- Иван Степаныч, барыня гне­ваются, - сказала вдруг вошед­шая кухарка.

- Тс! Смирно! Не буду! - шепо­том заговорил струсивший ре­гент. - Виноват! Оскорбил! Ви­новат!..

Дьячок стал сбираться домой.

- Василь Иваныч! Куда ж ты? Да ты слушай, душа! - регент отвел его в угол.

- Что слушать? Слушать-то нечего.

- Пойми! За другим пошлю. Сей­час мальчик живым манером сбе­гает. Тайно, понимаешь? Тайно. Беспокойства никакого. На свои. Вот они брат. - Регент вынул из жилетного кармана рублевую бумажку. - Ты только слушайся меня! Мы, брат, на за­конном основании... Понял?

Дьячок кивнул головой и поло­жил картуз. Регент ударил его по плечу и плутовски подморг­нул.

- Петя! - шептал он в передней, расталкивая заснувшего дискан­та. - Петя, стремись! Во мгнове­ние ока. Понял? В Капернаум 6. Действуй!

Через пять минут регент уже наливал дьячку шестую, и тут только вспомнил о басах и те­норах, потому что они, потеряв терпение, стали попрашиваться домой, не имея более сил выно­сить такого зрелища.

- Подходите! Подходите! Что вы боитесь? - говорил регент, все еще стараясь не уронить себя в глазах подчиненных. Певчие встрепенулись и один за дру­гим стали подходить к столу. Кустодиев взял рюмку, посмот­рел, посмотрел в нее на свет и вдруг, точно вспомнив что-то, разом опрокинул ее себе в рот и закусывать не стал.

- Павел Иванович! А Вы-то что же?

Павел Иванович скромно отка­зался.

- Отчего ж так?

- Да уж нет-с, Иван Степаныч.

- Полноте! Что вы?

- И-нет, ей-богу-с.

- Ну вот!

- Нет, уж увольте-с. Я зарок дал.

- Давно ли?

- Да уж вот другой месяц.

- Ну, как знаете.

Павел Иванович покраснел и сел на место; остальные певчие стали над ним глумиться. Один из теноров тоже не употреблял, но по другой причине, которую он объяснил регенту на ухо, отведя его в сторону. Регент между тем разошелся и уже не обращал никакого внимания на то, что из спальни слышалось довольно явственно приближение домашней бури. И когда второй полуштоф был раздавлен * , певчие уже свободно ходили по зале и начали так громко раз­говаривать, что разговор этот сильно походил на брань. В комнате становилось душно; свеча

__________

* Техническое выражение (примеч. В.А. Слепцова).

ча нагорела, дым от дьячковой сигары ел глаза. Регент, при­держивая дьячка за сюртучную пуговицу, ни к селу ни к городу пояснял ему в десятый раз, что жена его ангел и что не будь ее, он бы совсем погиб. Потом разговор необыкновенно быстро свернули опять на пение, при­чем дьячок уже стал утверж­дать, что cis-dur и же-моль в сущности одно и то же *,  что вся штука в воздыхании, и наконец положительно дока­зал, что всех этих композиторов давно пора бы гнать по шеям. Несмотря на это, регент еще сходил в переднюю, опять рас­толкал Петьку и послал его за третьим полуштофом.

__________

* Cis-dur и же-моль (вернее: ге-моль) отнюдь не одно и то же, так как это две различные тональности.

- Нет, ты постой! Ты слушай ме­ня, что я тебе буду говорить! - кричал регент, дергая дьячка за сюртук.

- Все это пустые слова.

- Нет, я тебе докажу, - кричал регент. - Погоди! Где тут у меня ноты были? А вот за за­куской-то и забыл послать.

- Фекла!

В дверях показалось недоволь­ное лицо кухарки.

- Фекла! - строгим голосом го­ворил регент, стараясь в то же время не шататься. -Ступай принеси огурцов!

- Барыня не велят.

- Так ты не пойдешь?

- Не пойду!

- Вот и выходишь за это свинья. А я сам пойду.

- Ну, ступайте! Вот она вас, ба­рыня-то.

Однако, подумав немного и со­образив, регент не пошел, а за­кричал только:

- Пошла вон! У! Ябедница!

Кухарка ушла. Принесли тре­тий полуштоф. Бас и тенор опять стали подходить к графи­ну.

Вдруг совершенно неожиданно регент сел за фортепьяно, взял несколько аккордов и крикнул: «По местам». Из передней яви­лись заспанные мальчишки, весь хор стал в кучу.

Солнце на закате,

Время на утрате, -

грянул регент, отчаянно бараба­ня по клавишам.

Сели девки на лужок,

Где муравка и цветок, - подхватил хор.

- Сарафан мой синий, - мычал пьяный дьячок, болтая под сто­лом ногами.

- Действуй на законном осно­вании! - покрикивал регент.

- Бас, не робей! Расходись, расходись!

Часу в одиннадцатом дьячок искал в передней свои галоши, но долго не мог их найти; нако­нец попал ногой в чей-то ва­лявшийся на полу картуз и ушел домой.

Примечания

Впервые напечатан в журна­ле «Отечественные записки» (1862, № 9) с цензурными со­кращениями.

1 Регент - руководи­тель церковного хора.

2 Берюзовский (Бере­зовский) Максим Созонтович (1745 – 1777) - композитор, со­здатель нового типа хорового концерта, автор многих произве­дений для церковного хора.

3 Налой (аналой) - высокий столик с покатой крыш­кой, на который во время бого­служения кладут иконы и цер­ковные книги.

4 Партец (или пар­тес) - многоголосое хоровое пе­ние.

5 Сартиевская штуч­ка - концерт для церковного хора итальянского компози­тора Джузеппе Сарти (1729 – 1802).

6 Капернаум - город в древней Галилее, где, по преда­нию, Иисус Христос превращал воду в вино. В семинарском бы­ту - «кабак».


Яндекс.Метрика

© libelli.ru 2003-2013