А. Р. Лурия. Потерянный и возвращенный мир

Начало Вверх

«История страшного ранения»

Он писал этот дневник, историю своего заболевания, двадцать пять лет, изо дня в день, мучительно подбирая сло­ва и иногда затрачивая целый день, чтобы написать полови­ну страницы. Он сначала назвал его «История страшного ра­нения», а потом озаглавил «Снова борюсь».

Это был мучительный труд, полный судорожных попыток и минут отчаяния, подталкиваемый постоянной надеждой, труд, берущий все его силы, труд, которому он отдавал всего себя.

Конечно, он научился быстро, не думая, писать слова. Но как это далеко от письменного изложения своей мысли. Из-

60

лагать мысль и делать это связно — это совсем другое. Для этого нужно переводить мысль в слова, а они-то не прихо­дят сразу, их надо мучительно искать, рыться в памяти, свя­зывая в фразы, а фразы должны воплощать и развивать мысль. Нет, это совсем не то, что просто, сразу, не отрывая карандаша от бумаги, написать слово.

Даже то, как пишут письма, как начинают их, как связы­вают фразы,— все это исчезло. И над каждым письмом при­ходится мучительно трудиться, искать, спрашивать, переби­рать, а на это уходят дни, недели.

«Несколько недель я подолгу думаю, как и что написать, но хороших и нужных слов я не мог напи­сать, потому что не мог что-либо вспомнить из своей разбитой головы. Я подолгу думал и думал, как надо правильно писать письмо, и главное — его начало. Я спрашивал у людей, как правильно пишется нача­ло письма, пробовал читать в книге про это... И поче­му-то я всегда очень долго думаю, думаю и никак не решаюсь начать писать письмо — день, другой, тре­тий, пока сильно не разболится голова.

«Привет из Казановки!»... Хотя я был тогда в Кисегаче. Мои родные, наверное, сразу поняли, что голова у меня пробита здорово, и сильно стали обо мне беспокоиться и думать, каким же теперь я стал?

В письме я мало писал, так как не знал, что пи­сать в письме. По привычке старался писать слова автоматически, и писал подчас так, что не мог сам прочесть свои же написанные слова, так как не пони­мал своего письма, не понимал своих же написанных букв. И в письме, в связках я путал различные поня­тия. А над таким письмом я почему-то долго думал, и на это у меня уходит страшно много времени. Ка­кая-то непонятная сила не позволяет мне сразу и бы­стро написать хотя бы письмо своей матери, а отче­го это так — не могу и понять. Но все же я теперь мог сам написать письмо!

А ведь, чтобы написать одно письмо, мне прихо­дилось подчас ожидать целый день и даже подчас больше недели, пока «сообразит мой мозг», а что же мне надо написать? И мне приходится думать, ду­мать... вспоминать, вспоминать, а как же надо напи­сать письмо такому-то лицу. От этого думания немно­го голова тупела, от длительного соображения уста­вала еще больше...

Без конца тружусь над словом, вспоминая нуж­ные слова. Иногда я берусь писать письма знакомым

61

врачам и учителям по речи и памяти — по госпиталю, по лечебному институту. Писать письма после ране­ния для меня стало тяжелым делом, так как я всег­да теперь стал находиться в затруднениях из-за за­бывчивости (из-за болезни), а что написать, как на­писать? Я подчас неделю, другую сижу и думаю над одним письмом. Долго думаю, соображаю медленно, медленно, без конца сравниваю разные письма, а как же правильно написать нужно мне письмо?

Я по-прежнему тружусь над словом, чтобы оно быстро вспомнилось из памяти, пока теплится возник­шая мысль, или над образом окружающего думаешь, зная слово. Ведь у меня по-прежнему не вспоминают­ся нужные слова, когда хочешь говорить или мыслить, по-прежнему не схватываются сразу нужные поня­тия в речи или в мыслях своих...

Когда я сажусь писать кому-нибудь письмо, то у меня, как правило, уходит на это дело целый день, а то и два...».

Ну, а если написать не письмо, а рассказ?! Вот ему чи­тают маленький отрывок, сказку; такие дают ученикам вто­рого класса. Конечно, это легче: здесь все уже сказано, уже не нужно искать мысль, думать, с чего начать.

Но и это так трудно! Смысл известен, мысль ясна, но как сложить фразы! Как превратить мысль в связанную речь, ког­да все слова раздроблены, а фразы построены очень слож­но, с запятыми, с такими трудными и недоступными грамма­тическими оборотами.

И слова роятся тучами, как пчелы, мелькают разрознен­ные предложения, и из них надо выбрать нужное, объединить слова во фразы.

А что если написать не рассказ, который ему только что прочитали, а попытаться изложить то, что с ним случилось? Если написать свою собственную историю, «Историю страш­ного ранения»? Если описать свои недостатки, сравнить себя в прошлом и теперь, написать, каким он был и чем стал те­перь, осмыслить и связно изложить свои трудности, описать свое раздробленное на тысячи кусков сознание?

Конечно это неизмеримо труднее.

Надо было припоминать все по кусочкам, бережно соб­рать их, разместить в нужной последовательности, а потом — и это, конечно, самое трудное — превратить эти кусочки в стройные фразы, а из фраз построить целое связное изложе­ние... А это почти невозможно...

Ну, а если это получится?!

И он принялся за эту непосильную, титаническую работу.

62

«И вот я приступаю к писанию. Я решаю писать по частям, по датам городов, в которых я лежал в госпиталях. Они на первое время являлись для меня основными данными.

И я начал вспоминать все, что мог вспомнить из своей разбитой памяти, и тут же писать. Мне, конеч­но, хотелось написать свою «Историю» в виде прав­дивого рассказа, как пишут писатели. Но когда я на­чал писать свою «Историю», то я сразу же понял, что у меня не получится такого писания, которое пи­шут писатели, у меня не хватало слов и мыслей для ведения писания. Вот у меня теплится мысль напи­сать о начале наступления, но я никак не могу на­брать нужных слов для этой мысли. Я долго копо­шусь в своем уме, стараясь выискать из памяти нуж­ное слово для этой мысли, а тем более мне трудно вспомнить настоящие слова для данной мысли. Но нужно что-то, что-то вспомнить, хотя бы вспомнить примерные слова, приблизительные слова, неточные хотя бы. И я их набираю, эти подсобные слова для моей мысли. Но я все же не сразу пишу, так как мне нужно составить фразу. И я ее начинаю составлять, по многу раз перевертывая, чтобы фраза была похо­жа на те, которые я читал или слышал из книг правильных и нормальных.

А как тяжело писать. Вот придет в голову мысль описать тот или иной момент из воспоминания ране­ния и последующей болезни, его начало. Вот уже уло­вил хорошую мысль. Начинаю по этой мысли искать слово, другое.., третье же слово для нужной мысли никак не могу, не вспомню... ищу, ищу... стой! нашел! нашел! А где же моя нужная мысль?., забыл. А где же еще два слова, которые я нашел с трудом? — то­же забыл. Снова начинаю копошиться в памяти, сно­ва ищу мысль для писания, ищу подобные слова для той или иной мысли, записываю их на разных лист­ках и бумажках, прежде чем включить их в нужное мне писание, скрепляя их с нужной мыслью по тече­нию потревоженного ранением разума. А как это му­чительно тяжело... Без конца забываешь, а что же ты пишешь, о чем ты сейчас думаешь, где ты нахо­дишься — не помнишь, не знаешь целыми минутами...

Поэтому, прежде чем писать свою историю, мне пришлось сначала надписывать на различных лист­ках бумаги разные слова, выражающие собой то про­сто названия предметов, то названия различных ве­щей, то различные явления, то различные мысли и

63

понятия, и все эти слова писались где попало и как попало. А затем из собранных таким образом слов, фраз, мыслей на газетах, на бумаге я начинал писан, историю в тетрадь, перегруппировывал слова, фразы, сравнивая их с теми, какие пишутся в книгах, а уж потом записывал предложение целиком для моей мысли про историю болезни...

И когда я уже почти считаю, что составил фра­зу, я сначала на клочке бумаги (или па газете, или в блокноте) напишу, и, убедившись, что она — фраза более или менее подходяще читается или слышится, я се — эту фразу — записываю. Затем начинаю сле­дующую, перечитывая без конца написанное ранее, хотя читать свое же написанное тяжело. Мне очень трудно, тяжело читать свое же написанное, потому что нужно прочитать каждую букву, которую я сам же недавно «автоматически» написал.

Таким образом я напишу несколько фраз. Но я не могу писать дальше иначе, пока не прочту две или три фразы предыдущего писания, т. е. самые послед­ние фразы, и это я должен сделать для того, чтобы понять мысль, о чем же я должен писать дальше. Иначе я не могу писать — такова моя теперешняя память.

...Я повторял многократно одно и то же в своем рассказе и, может быть, опять я начну писать об од­ном и том же, так как я без конца забываю, что я на­писал и что надо еще написать. И у меня в моем моз­гу, в его разбитой памяти часто получается так, что я часто повторяю одно и то же в своем рассказе, а что-нибудь нужное, важное забываю, пропускаю и не вспомню в нужное время писания и упущу, что хо­тел написать.

...Я не в силах удерживать в голове что-либо мно­гое, что-либо долгое, я только могу что-либо вспоми­нать и писать по маленьким кусочкам памяти разби­той, которую я все пытался и пытаюсь как-то и чем-то укрепить или закрепить, или «склеить» в своем мозгу поврежденном и пораженном...

Я пишу свою собственную «Историю моей болез­ни» с утра и до пяти часов вечера, пока мать и сест­ры работают в учреждении, а как только они прихо­дят с работы, то я уже не могу писать, и всякий раз­говор, шум различный мне никак не дают возмож­ности писать, думать, если я в комнате нахожусь не один...

И я подчас неделю, другую сижу и думаю над одним листком. Долго думаю, соображаю медленно,

64

медленно, без конца сравниваю разные листки, а как же правильно написать то, что мне нужно...

Над этими бесконечными писаниями я страстно и страшно трудился и тяжело болел и от ранения, и от этого бесконечного труда «над своей головой»! Это был и остается титанический труд, который напоми­нал труд помешанного человека, который думает только об одном и том же...».

И так начались годы мучительного, титанического труда. Сначала год, потом второй, потом третий. А муки воплоще­ния мысли в речь не исчезали, работа не становилась легче.

Он уже привык садиться с утра за стол, медленно и на­стойчиво искать слова, судорожно пытаться уложить непо­слушные слова во фразы — все это для того, чтобы за день получить десяток строк, иногда страницу. А легче не стано­вилось.

«Третий год я думаю и добавляю, и заново пишу свой рассказ. Только я замечаю, что за эти годы я стал медленнее думать и соображать в своем писа­нии, и подчас не напишу и полстраницы за весь день или вовсе целый день думаю, думаю и ничего не при­думаю, что дальше хотел писать, и эдак могу думать несколько дней и ничего не напишу для своего рас­сказа — нет каких-то сил, нет памяти, и думы, и мыс­ли, понятия куда-то исчезают из головы, провалива­ются куда-то в пропасть беспамятства...

Это свое последнее писание почему-то затянулось и растянулось на долгие месяцы и не поддается до конца, чтобы его закончить. Третий год я стараюсь докончить это писание. И почему-то год от года мне тяжелее писать — вспоминать о всем случившемся, и год от года тупеет моя голова, забываются все под­робности болезни, подробности из прошедшей и из се­годняшней жизни...

Но сдаваться я не хотел. Хотел довести начатое дело до конца! И я целый день сижу за столом и без конца тружусь над словом. Больше я ничего не мог придумать для спасения своего положения, т. е. пом­нить и говорить, когда бы я ни захотел. Целый день я сижу за столом, сильно уставший и ослабевший. А когда я приподнимаюсь из-за стола, то часто я вне­запно спешу снова сесть за стол, хватаюсь руками за стол или за стул, так как меня охватывает резкое го­ловокружение, словно трижды перевертываюсь квер­ху ногами вместе со столом, стулом и домом («толчки кружения»). Но я, конечно, не каждый день сидел за

65

столом над рассказом. Когда я целый день просижу за столом, то на другой день (а то и два-три дня) так сильно разбаливается голова, что часто приходит­ся лежать в постели».

И так потянулись годы.

На столе накапливались тетради — сначала тонкие тет­ради из пожелтевшей бумаги — он делал их сам, потом он отсылал их пишущему эти строки и принимался за свою повесть снова.

Теперь он уже писал в толстых серых тетрадях, а затем их сменили большие тетради в клеенчатых переплетах. Вот уже написана тысяча страниц. Потом вторая. Он пишет еще раз, он хочет написать полнее, лучше. И вот уже скоро почти три тысячи страниц, написанных мелким почерком. Страниц, которые он сам написал, и ни одну из которых он сам не может прочитать!

Он начал свою повесть, когда еще не кончилась война. Он продолжал ее десять, двадцать, двадцать пять лет.

Трудно сказать, есть ли в истории еще другие докумен­ты, на которых затрачен такой адский, мучительный труд и которые так и остаются недоступными для самого автора.

Для чего же он делал это? Для чего?!

66

Яндекс.Метрика

© libelli.ru 2003-2013