Объемные буквы пусть ваша реклама Горреклама.

А. Р. Лурия. Потерянный и возвращенный мир

Начало Вверх

Письмо.

День решающего открытия

Сначала с ним было так же трудно, как и с чтением. Быть может еще труднее.

Он разучился держать карандаш, он не знал, каким кон­цом его брать, как им пользоваться. Он забыл, какие движе­ния надо сделать, чтобы написать букву. Он стал совсем бес­помощным.

«Я разучился владеть карандашом: верчу его туда и сюда и никак не могу начать писать. Мне по­казывают, как надо держать в руке карандаш, и про­сят меня, чтобы я написал что-либо. Тогда я взял ка­рандаш и провел им по бумаге какую-то кривую ли­нию и ничего больше...

Я долго думаю, гляжу то на бумагу, то на каран­даш, и, наконец, решительно двинул карандаш по бумаге, и на бумаге остался след от карандаша со­вершенно неопределенного происхождения, а впро­чем, он напоминал, примерно, вот такую линию, т. е. обычное чирканье ребенка, который еще не знает аз­буки. От этой прочеркнутой мною линии мне стало смешно и страшно; удивительно, ну как же, ведь я же умел прекрасно писать и быстро читать, и вдруг... и мне опять стало казаться, что это я вижу сон, не ина­че... и я начинаю без конца улыбаться своей учитель­нице какой-то бессмысленной улыбкой».

А потом наступил день, который перевернул все. Это был день великого открытия, которое он сделал.

Все было очень просто.

Сначала он пытался писать, вспоминал образ каждой буквы, пытался найти каждое движение, нужное, чтобы его написать.

Но ведь так пишут только маленькие дети, которые только учатся письму. А ведь он писал всю жизнь, за спиной почти два десятка лет письма... Разве взрослый человек пишет

57

так же, как ребенок? Разве ему нужно задумываться над каждым образом буквы, искать каждого движения, нужного, чтобы ее написать?!

Мы давно уже пишем автоматически, у нас давно сложи­лись серии привычных движений письма, целые «кинетиче­ские мелодии». Ну разве мы думаем над тем, какие движе­ния мы должны сделать, чтобы расписаться? Разве мы пы­таемся при этом вспомнить, как расположены линии, состав­ляющие каждую букву?!

Почему же не обратиться к этому пути, к пути, который должен оставаться доступен ему? Ведь ранение, разрушив­шее зрительно-пространственные аппараты мозга, не затро­нуло его кинетических, двигательных аппаратов. Ведь слухо­вые отделы мозга и все двигательные навыки сохранились у него. Почему не использовать, их и не попытаться восстано­вить письмо на этой новой основе?

Он хорошо помнит этот день и много раз возвращается к нему на страницах своего дневника; ведь этот день дал та­кую простую находку, которая перевернула его жизнь!

«С письмом же дело вначале пошло точно так же, как и с чтением, т. е. я долго не мог вспомнить буквы, когда уже кажется знал их, проделывая ту же процедуру в порядке алфавитном. Но тут вдруг ко мне во время занятий подходит профессор, уже зна­комый мне своей простотой обращения ко мне и к другим больным, и просит меня, чтобы я написал не по буквам, а сразу, не отрывая руки с карандашом от бумаги. И я несколько раз (переспросил, конечно, раза два) повторяю слово «кровь» и, наконец, беру карандаш и быстро пишу слово, и написал слово «кровь», хотя сам не помнил, что написал, потому что прочесть свое написанное я не мог».

И он стал писать! Теперь ему не нужно было мучительно вспоминать зрительный образ буквы, мучительно искать то движение, которое нужно сделать, чтобы провести линию. Он просто писал, писал сразу, не думая. Он писал!!

«Оказывается, что можно написать автоматиче­ски только некоторые слова, только короткие слова, а длинные, как, например, слово «распорка» или слово «крокодил» и другие подобные я уже не могу автома­тически написать. Но все равно с тех пор, как про­фессор показал писать слова не по буквам, а быстро, автоматически, не задумываясь над буквами всего слова, я начал писать слова не по буквам, а пословно, автоматически, если слово не очень длинное, и по

58

слогам, если слово очень длинное, вроде слова «рас­порка», и еще более длинные. Но и это уже было для меня громадным достижением в развитии моей памя­ти, и этим я был обязан в первую очередь профессо­ру и моей учительнице О. П.

Итак, месяца через три, как я приехал в К., я уже умел писать вот таким образом; правда, прочи­тать свое написанное я еще никак не могу».

Так прошли годы, но сделанное открытие дало свои пло­ды: теперь он мог писать, пусть трудно, с ошибками, но он писал, хотя и не мог прочесть только что написанное!

«В результате длительного лечения я наконец на­учился писать и читать за полгода, причем писать я научился гораздо быстрее (и почти пишу, как и раньше, примерно), а читать я так и не мог научить­ся, как раньше. Я читаю по буквам, по складам, и дальше чтение не развивается более...

Я уже научился писать автоматически: вспомнишь слово и сразу же напишешь его — быстро и легко. Правда, часто правую букву слова, особенно первого слова, приходится долго вспоминать, а потом — по­шло писаться! Частенько я замечаю, когда пишу буквы в слове, что я глотаю или теряю буквы, а ча­сто путаю буквы, и особенно те, которые сходно зву­чат (К-Х, 3-С и т. д.), или же заменяю букву, кото­рая уже произносилась в этом слове, как, например, пишу вместо «золото» — «зозото». Знаки препинания я забываю часто ставить, а правила этих знаков пре­пинания я забыл. Точку я обычно ставлю, чтобы от­делить фразу одну от другой, причем фразы я ставил очень короткие, состоящие всего из нескольких слов, соединенных союзом НО, И. И хотя я сам пишу слова, я сам же затрудняюсь их прочитать и свое же письмо не могу понимать».

Так это и осталось: читал он трудно, медленно, по бук­вам и по слогам, наталкиваясь на препятствия каждую мину­ту (ведь зрительно-пространственный аппарат коры головно­го мозга был разрушен), но писать он мог, пусть автомати­чески, пусть мучительно подбирая слова и мысли. Но он мог писать!

«Случилось так, что я теперь мог писать «авто­матически», короткими словами, не думая почти, что получится из-под карандаша, не в силах даже про­честь, что написал только что. Но у меня «автомат»

59

по чтению почему-то не мог работать. Я гляжу на слово «головокружение», гляжу на буквы этого сло­ва и вначале ничего не понимаю, просто гляжу на непонятные буквы и на часть слова, как смотрит ре­бенок, не видевший букваря и букв. Но вот я начи­наю что-то вспоминать, начинаю смотреть на первую букву — Г, жду какое-то время, наконец, я вспоминаю букву Г, спешу глядеть на следующую букву О. Жду какое-то время, наконец, говорю тихонько ГО, потом спешу глядеть направо на букву Л, жду какое-то время... назвал букву Л, спешу глядеть на букву О, потом говорю тихонько себе: «ГО-ЛО, — потом спешу глядеть на букву В, жду какое-то время... потом спе­шу глядеть на букву О... пока я глядел на букву О, из моего поля зрения ушло влево две буквы, то есть на поле зрения я вижу букву О, и слева еще только вижу две или три буквы, а те первые две-три буквы (ГО-Л) я уже перестал видеть. Вернее сказать, на том месте я «вижу» теперь серую тьму с какими-то колеблющимися, мерцающими точками, нитями, тель­цами...

И так буква за буквой я читаю каждое слово та­ким же медленным путем — буквами, слогами. «Ав­томат» при чтении в моем положении невозможен».

И он решил писать дневник, описать историю своего ра­нения, ту страшную бездну, в которую его бросило, тот путь мучительной борьбы за себя, за восстановление потерян­ного, который ему пришлось пройти.

И он назвал свой дневник одной фразой: «Снова бо­рюсь!».

60

Яндекс.Метрика

© libelli.ru 2003-2013