Эдуард Фукс. Буржуазный век. 3

Начало Вверх

3

Буржуазный костюм

Демократические черты в костюме

Частая смена моды

Мода эпохи великой революции

Кринолин

Нагота, несмотря на костюм

Декольте и блузка

Женские dessous

Реформа моды

После победы Великой французской революции неизменной рамкой жизни всех европейских культурных стран сделалась демократия в смысле всеобщей жизненной формы европейских культурных народов. Устроенный впоследствии буржуазией компромисс с силами прошлого только стер и внешне затушевал этот факт, изменить же его он не мог. Демократия в смысле всеобщей жизненной формы — неизбежное социальное последствие современного крупнокапиталистического производства и служит, как уже было сказано в начале вступления, необходимым его базисом.

Демократичным, то есть буржуазным, bürgerlich, должен был отныне стать и специфический характер всего костюма. Прежние придворные моды должны были уступить модам буржуазным. И притом также у представителей прошлого, как следует предположить на основании только что сказанного. А так как демократическим сделался костюм не только широких слоев населения, но и этих представителей прошлого, то уже одно это убедительно доказывает, что интересы буржуазного государства царили над всеми сторонами жизни. Вы добровольно наденете тот или другой мундир только тогда, когда вы и духовно побеждены носителями новых идей, воплощенных в этом мундире, а каждый специфический костюм воплощает всегда по-своему специфические господствующие или влияющие идеи. Вот почему оппозиционный дух часто сказывается и в костюме. Упрямое сохранение старого придворного костюма во время официальных монархических манифестаций при дворе есть в некотором смысле протест также против нового буржуазного века.

Буржуазный костюм возник в Англии, как некогда придворный в Испании, так как в Англии впервые определилось господство буржуазии, как некогда в Испании — господство абсолютизма. Ярко обнаружились формы, главные линии которых остались до сих пор принципиально преобладающими в мужском и женском костюме, однако лишь в эпоху, последовавшую за падением Первой империи во Франции.

147

Основной элемент буржуазного костюма — его единообразие. Отныне существуют только равноправные граждане. Отныне поэтому костюм уже не отличает, как прежде, людей друг от друга определенными признаками, дозволенными одному, а другому

148

возбраняемыми под страхом наказания. Что нравится одному, тем и другой имеет право украситься. Это единообразие представляет вместе с тем прямую противоположность режиму. Величественность предполагает превосходство одного над другим. Теперь каждый и по своему костюму — часть единого целого. Он принадлежит к этому целому. Эта особенность буржуазного костюма обнаруживает, в свою очередь, социальный характер нового времени, солидарность отдельной личности с общественным организмом.

Это принципиальное единообразие костюма — черта не национальная, а интернациональная. Люди одеваются принципиально одинаково в Англии и Франции, в Германии и Америке и т. д. В настоящее время любая мода интернациональна и только разве во второстепенных подробностях она варьируется сообразно местным потребностям каждой страны. Современное крупнокапиталистическое производство носит международный характер и создает поэтому в каждой стране одинаковые общественные условия существования. По мере того как прогрессирует процесс развития капиталистической промышленности, по мере того как он подчиняет себе самые захолустные уголки, исчезают постепенно отдельные специфические национальные одежды, уступая место международному мундиру буржуазного общества.

Отсюда можно сделать вывод, что там, где до сих пор еще сохранился исконный национальный костюм, еще не победил окончательно процесс индустриализации и там все еще господствует натуральное хозяйство, которому соответствуют сотни частных интересов. Если же речь идет об анклавах *, находящихся среди совершенно индустриализированных стран, — например, в Германии, в баденском Шварцвальде, — то перед нами обыкновенно только декоративная и искусственно поддерживаемая традиция. Такие костюмы вообще могут быть сохранены для будущего только искусственным путем.

Если наиболее бросающейся в глаза чертой буржуазного костюма является интернациональное единообразие, то черта, отличающая его от эпохи абсолютизма, состоит прежде всего в том, что мужчина уже не играет прежней роли чичисбея ** — в характеристичных линиях своего костюма он уже не подчеркивает культ галантности, культ женщины. Его костюм сделался более мужественным. Это вполне отвечает сущности буржуазной культуры. Эта последняя — культура безусловно мужественная,

* Анклав — территория одного государства, со всех сторон окруженная территорией другого государства. Ред.

** Чичисбей — постоянный спутник состоятельной замужней женщины на прогулках и увеселениях. Ред.

149

продуктивная и творческая. По этой причине ее истинным представителем выступает именно мужчина. Тон задает мужчина. Он — царь. Вызванная современным капиталистическим производством — пока, правда, только намеченная — эмансипация женщины знаменует лишь диалектическое противоречие внутри капиталистического способа производства.

Мужской костюм должен был, следовательно, получить специфически мужской характер, подобно тому как женский костюм отличается женственностью. Начался и этот процесс в Англии. Так как, кроме того, в Англии буржуазные идеи получили свою наивысшую разработку и более яркое выражение, чем где бы то ни было, то Англия не только была родиной буржуазных идей, но и Лондон остался до известной степени навсегда метрополией буржуазного мира. Вот почему до сих пор Лондон играет такую же роль в мужской моде, как Париж в женской.

Третья характерная черта, отличающая, быть может, особенно наглядно буржуазный костюм от моды старого режима, состоит в том, что он есть костюм трудящегося, неутомимо деятельного человека. В эпоху старого режима торжествовал бездельник, тунеядец. Костюм ярко подчеркивал, что человек предназначен к бездействию, осужден на тунеядство. Костюм был только средством позировать и представительствовать. Он не допускал свободных, непроизвольных и в особенности быстрых и внезапных движений. Человек мог двигаться в таком костюме только размеренным шагом. Костюм был приспособлен только к паркету и салону. Светский человек разучился бодро шагать. Он не ходил, а приплясывал. Он вечно нуждался в коляске, и если приходилось сделать какую-нибудь сотню шагов, то каждый мало-мальски обеспеченный человек прибегал к носилкам. Если же он ходил по улице пешком, то двигался, как по паркету.

Властитель буржуазного века должен находиться в ином положении. Он должен двигаться беспрепятственно, бодро и быстро, ибо жизнь развертывается уже не размеренным шагом, не среди салонных условностей, а все более быстрым и то и дело меняющимся темпом. Костюм не должен мешать человеку, напротив, должен ему содействовать. Поступь человека должна быть твердой и уверенной, жест — энергичным. Важнейшие фазы его жизни развертываются уже не в салоне, не на паркете, а на фабрике или в конторе. Буржуазный костюм и должен был символизировать эту идею добывающей, наживающей, неутомимой деятельности, ставшей главным содержанием жизни, и он в самом деле воплощает эту идею яснее ясного. Исчезла всякая помпа, всякая декоративность. Костюм сведен к простым главным линиям. Нет больше места праздничной пестроте. Краски стали бесцветными, как арифметическая задача.

150

Таковы существенные черты буржуазного костюма.

Необходимо, однако, принять в расчет еще одно важное явление, другое принципиальное отличие от прошлого, а именно все более частую отныне смену моды.

Частая смена моды в области костюма в буржуазный век, несомненно, одна из наиболее характерных особенностей. Никогда раньше мода не менялась так часто и так быстро. Типические линии костюма теперь постоянно изменяются. Работающий в этом направлении изобретательный гений поражает и ошеломляет если не всегда красотою форм, то всегда беспредельным богатством все новых комбинаций. Этой частой смене моды подлежит главным образом, конечно, женский костюм, но и мужская мода меняется в XIX в. чаще, чем раньше.

Эта характерная для буржуазного века частая смена моды объясняется, без сомнения, главным образом никогда не исчеза-

151

ющей тенденцией внешне выражаемого классового обособления. Именно потому, что сословные разграничения официально упразднены и все люди стали гражданами, наделенными будто бы одинаковыми правами и одинаковыми обязанностями, именно потому, что — за исключением военного мундира — не существует больше законов и установлений, запрещающих носить рабочему тот или иной покрой платья, а горничной или мещанке — платье из той или иной материи или пользоваться теми или иными украшениями на том основании, что они будто составляют "привилегию" одних только женщин из верхних десяти тысяч и т. д., — именно поэтому последние чувствуют потребность публично отличаться как можно явственнее от misera plebs, от жалкой черни. Другими словами: при всем видимом равенстве они хотят быть чем-то лучшим, высшим, более благородным.

Об этой тенденции известный юрист Иеринг говорит очень метко:

"Современная мода продиктована не индивидуальными, а социальными мотивами, и только уяснив себе правильно эти последние, можно понять ее истинную сущность. Этот мотив — стремление высших классов обособиться от низших или, вернее, средних, так как низшие не идут в счет, ибо нет опасности смешения с ними. Мода есть не что иное, как постоянно вновь воздвигаемая, потому что постоянно уничтожаемая, грань, при помощи которой высшее общество пытается отгородить себя от средних классов. Она — скачка сословного тщеславия, во время которой то и дело повторяется одно и то же явление: одни

152

стараются хоть немного обогнать своих преследователей, которые в свою очередь стараются сейчас же снова их догнать, усваивая себе новую моду".

В разные эпохи, а именно когда та или другая часть костюма или особый покрой платья были внешним символом принадлежности к какой-нибудь партии, было сравнительно нетрудно выявить в костюме классовую противоположность. Это замечание в особенности приложимо к эпохам, когда временно господствовала реакция, в Германии, следовательно, к печальной памяти домартовской эпохе, от Венского конгресса и до 1848 г.*, а потом к 50-м гг., к так называемой эпохе реакции. В такие периоды известная мода служила выражением консервативных убеждений и политической благонадежности, тогда как демонстративное уклонение от нее было не менее откровенным протестом против господства реакции и заявлением о своей солидарности с оппозицией.

В области мужской моды наиболее характерными доказательствами в пользу этого положения служит прежде всего фасон шляпы, галстука и сюртука. В эпоху Первой империи все изъявляли свое восхищение Наполеоном тем, что носили характерную для Наполеона треуголку или же — имея в виду его военные успехи — шляпу, походившую на медвежьи шапки его знаменитой гвардии, "уланки" уланов и т. д. Этот последний головной

* Венский конгресс 1814—1815 гг. завершил войны коалиции европейских Держав с Наполеоном I и закрепил политическую раздробленность Германии. В марте 1848 г. произошла буржуазно-демократическая революция в Германии. Ред.  

153

убор также охотно носили женщины, и притом во всех странах. Когда Наполеон пал, то победители возненавидели когда-то столь популярную треуголку, символ его могущества, и аристократы, дипломаты и все войско чиновников стали носить цилиндр. Цилиндром украшали свои почтенные головы также все те, кто хотел продемонстрировать свои консервативные и легитимистские убеждения. Кто оставался верен знамени Наполеона, по-прежнему носил наполеоновскую треуголку.

Та же самая участь постигла другие символы наполеонизма — лавры и орлов, бывших типическим модным мотивом украшения в тогдашнем женском костюме.

Так как цилиндр остался и потом символом консервативных убеждений и политической благонадежности, то каждый раз, когда хотели выразить иные настроения, демонстративно противопоставляли ему иного вида шляпы. Начиная с 40-х гг. эту роль исполняла демократическая шляпа, шляпа с отвислыми полями, от которой, по мнению даже современных строго аристократических кругов, исходит все еще "запах революционной сволочи". Подобно чопорному цилиндру долгое время признаком консервативных убеждений служил белый завязываемый галстук, ставший начиная с Венского конгресса модой дипломатов, стремящихся таким путем усилить впечатление неприступности, принципиальной замкнутости и величия. Впоследствии к этим частям костюма присоединился еще застегнутый на все пуговицы сюртук. Такой костюм — в самом деле адекватное выражение любви к порядку, субординации, цепкой приверженности ко всему установленному и т. д. и ненависти ко всему прогрессивному, так как последнее вносит в жизнь беспокойство и неуверенность. Если кто в этих буржуазных кругах хотел подчеркнуть свои монархические убеждения, то он надевал цилиндр, туго завязанный белый галстук и длинный, на все пуговицы застегнутый сюртук, а кто стоял за прогресс, тот завязывал галстук так, что концы его свободно развевались по ветру, и предпочитал короткий и открытый сюртук.

Все это представляло, как сказано, очень простое средство подчеркнуть при помощи костюма свое отличие от верха и низа, от правых и левых. Однако, по мере того, как мерилом для общественного мнения и всеобщей оценки становилось богатство, люди хотели уже казаться не только политически благонадежными и консервативными, но еще в большей степени состоятельными. А выразить это при помощи костюма было куда сложнее. Уже по одной той хотя бы причине, что, исходя из пословицы "по платью можно судить о человеке" (Kleider machen Leute), средние классы также рьяно стремились как можно больше затушевать расстояние, отделявшее их от имущих. Эти слои добросовестно

154

копировали имущих, чтобы обмануть общественное мнение и также прослыть имущими.

В 20-х гг. один франт жаловался: "В наши дни последний бедняк может носить платье с длинной талией, панталоны а 1а Mameluk, жилет с откидным воротником, пальто a la Mina, так что нам приходится поневоле одеваться по-своему, иначе нас не отличишь от толпы". Если таким образом возникают экстравагантные, франтовские моды, то для тех, кто не желает выдаваться курьезно-странным костюмом, остаются только два выхода: как можно чаще менять моду, чтобы менее состоятельные люди не могли с ними тягаться, и, во-вторых, одеваться как можно элегантнее. Первое привело к тому, что мода среди имущих классов меняется не только каждый год, но даже каждый сезон, причем изменения, вносимые в костюм, так ощутимы, Что ни один знаток не примет прошлогоднего костюма за последнюю моду. Второе из этих стремлений привело, в свою очередь, к роскоши, превосходящей роскошь всех предшествующих эпох. Роскошь и элегантность — таков лозунг имущих классов. Истинная элегантность стоит всегда дорого, даже когда она отличается простотой, и потому в последнем случае она вся построена на оттенках.

Если стремление к обособлению классов служит очень важной причиной частой смены моды, то главная ее причина все же коренится в чем-то другом, а именно в особых потребностях капиталистического способа производства. Как известно, капиталистический способ производства покоится на массовом производстве, предполагающем, в свою очередь, как свое естественное дополнение массовое потребление. При машинном производстве любой предмет для фабриканта становится прибыльным только как массовый продукт — поэтому каждая мода, каждая материя, каждый цвет, каждая комбинация должны сразу стать популярными, дабы все возымели желание их приобрести.

Если какой-нибудь предмет сегодня в моде среди избранных, то завтра он должен войти в моду уже и среди массы — такова насущная потребность рассчитанной на массовое производство фабричной промышленности.

В противном случае предприниматели должны были бы время от времени приостанавливать или сокращать свое производство, вместо того чтобы его увеличивать и расширять, а к этому последнему они стремятся больше всего и прежде всего в интересах повышения прибыли. Уже один этот закон заставляет поэтому постоянно стремиться к созданию все новых мод, ибо машина нуждается все в новых заказах, а в один прекрасный день рынок все же будет насыщен товаром. Тогда необходимо придумать какую-нибудь новую форму, которую публика должна покупать, заменяя ею старую.          

155

В силу указанных причин постоянная смена моды тесно связана не только в среде имущих, но и в народных массах с современным крупнокапиталистическим способом производства. Она ее высшая, насущнейшая потребность и распространяется поэтому не только на костюм, но и на множество других предметов потребления.

Все указанные факторы и особенности не устраняют, само собой понятно, великого и неизменного закона, гласящего, что костюм разрешает известную эротическую проблему, а именно проблему пассивного, правда, но неизменного ухаживания друг за другом обоих полов. Эти факторы и особенности образуют только новую рамку для этой неизменной проблемы.

Показать, каким разнообразным способом эту задачу решает господствующее нравственное лицемерие, — таково содержание этой главы.

Ниже мы приведем иллюстрации и доказательства. Здесь же мы можем предвосхитить итог: наша эпоха разрешила эту проблему более рафинированно, чем все предыдущие.

Так как мужчина играет во взаимных отношениях полов активную роль, то подчеркивание половых признаков, эротически стимулирующих женщину, всегда играло в мужском костюме менее видную роль, чем в женских модах. Некоторую роль эта тенденция играет, конечно, и в мужском костюме, ибо костюм для обоих полов — союзник в борьбе за взаимное расположение и симпатию. Эпоха Ренессанса выразила эту черту даже очень смелым, на наш современный взгляд, образом также и в мужском костюме... Сделала и эпоха старого режима путем костюма из мужчины фигуру, воздействовавшую на чувства женщин в эротическом духе, а именно подчеркивая его моложавость, его роль галантного рыцаря на службе у женщин и т.д.

Однако, так как мужчине в деле ухаживания природа предоставила активную роль, так как он может и даже должен действовать, требовать, нападать словами, недвусмысленными жестами и столь же недвусмысленными действиями, тогда как женщина обязана пассивно ждать и иметь право лишь косвенно обращать на себя внимание, то мужчина не нуждается в такой же степени, как женщина, в костюме, чтобы подчеркнуть свою половую индивидуальность.

157

Вот причина, почему смена мод сказывается в мужском костюме не в таких разительных и противоположных друг другу формах, как в женском костюме, где каждая новая мода — почти пощечина только что сошедшей со сцены. Эволюция мужского костюма по той же самой причине, видимо, логичнее эволюции женской моды, так как он приспособляется к главным потребностям жизни без ошеломляющих скачков. Наконец, по той же самой причине торжествующее в буржуазную эпоху во всех областях жизни нравственное лицемерие и его законы не бросаются так в глаза в мужских модах. Здесь пришлось устранить и упразднить лишь очень немногое. Совсем исчезли только цвета, всегда воздействующие на чувственность: светло-голубой, сияющий желтый, темно-красный и т. д. Теперь преобладают нейтральные цвета. К тому же линии, выражающие в мужском костюме половую энергию, еще и потому не бросаются в глаза как специфически половые качества, что они выражают вообще энергию и могут быть без всякой натяжки истолкованы, как признаки его профессиональной деятельности. Таким именно образом эти линии обыкновенно и истолковываются. Поэтому нужны совершенно определенные индивидуальные признаки, чтобы мужчина воздействовал своим костюмом на женщину именно как мужчина.

Исключение составляют только моды эпохи Великой революции и империи. Эти моды подчеркивают, как мы увидим ниже, очень рельефно и в мужском костюме мужской половой характер.

Сравнительно большее в эротическом отношении безразличие мужского костюма, конечно, не мешает тому, что мужская мода всегда следует и соответствует настроениям эпохи. Когда эпоха проникнута жаждой свободы и стремлением к прогрессу, как, например, эпоха 1848 года, то мужская мода становится заметно мужественнее и уже в костюме отражается эта тяга к индивидуальной независимости и самостоятельности и к общественной свободе. В моде явственно сказывается жажда активности и способность к деятельности. Чопорный сюртук уступает место, как уже было упомянуто, платью с удобными свободными формами, которое можно носить по желанию открытым и закрытым, тогда как сюртук должен быть непременно застегнут на все пуговицы.

В периоды упадка и реакции, когда политическая опека суживает умственный горизонт, когда отказ от высших идеалов располагает господствующие классы сначала к чувственным наслаждениям, а потом ко всеобщей пресыщенности, линии мужской моды получают оттенок женственности, блезированности (показушности. — Ред.), декадентства. Такими периодами были, например, годы попыток реставрации абсолютизма после падения Наполеона, продолжительный реакционный период, последова-

159

вший после весны 1848 г. приведший во Франции ко Второй империи, и конец XIX в., когда буржуазия потеряла веру в свое будущее господство и когда среди материальных чувственных наслаждений заглохли все высшие человеческие идеалы.

Неизменная задача всякой женской моды — все равно, при абсолютизме или в буржуазном обществе, как уже говорилось, — это наиболее эффектное и постоянное подчеркивание красот женского тела, эротически возбуждающих мужчину. Все различие состоит только в том, что в одну эпоху возможно более естественное решение этой задачи, в другую — только странное. Это подчеркивание при помощи костюма половых признаков женского тела, эротически воздействующих на мужчину, состоит в том, что эти признаки, как-то: грудь, талия, ляжки, бедра, икры — должны бросаться в глаза по возможности каждый отдельно. На улице или в салоне вы встретите не гармонически развитую красивую женскую фигуру, а молодую даму с полным пикантным бюстом, другую — с великолепно выступающими ляжками, третью — с упругими бедрами и т. д.

Между тем об общей сущности явления вы не получаете никакого представления, зато та или другая мода прекрасно осведомляет относительно груди. Вы узнаете, что она упруга, мала или велика, иногда даже — что она имеет форму груши или яблока. Все это рельефно выделено модой, и вы узнаете именно только эту одну часть тела, все же остальное лишь фон, на котором эта особенность выступает тем более ярко. Нет никакого сомнения, что в более простых случаях соответствующие методы пускаются в ход бессознательно самими же женщинами,

160

так как каждая женщина таким именно путем совершенно инстинктивно исполняет один из законов своей пассивности. Бессознательно такое решение, однако, только в более простых случаях, тогда как во всех остальных женщина ставит себе эту цель сознательно и со все большей изысканностью. С каждым платьем и каждой блузой она проделывает перед зеркалом бесконечное множество репетиций. Один французский писатель, Жан Рикар, замечает:

"Женщины говорят о платонической любви с величайшим восхищением, однако каждое их платье, каждая шляпка, каждый башмак и каждая ленточка рассчитаны на то, чтобы рассеять все наши платонические порывы".

Еще ярче говорит Толстой в "Крейцеровой сонате": "Женщины устроили из себя такое орудие воздействия на чувственность, что мужчина не может спокойно обращаться с женщиной... Я уверен, что придет время, и, может быть, очень скоро, что люди поймут это и будут удивляться, как могло существовать общество, в котором допускались такие нарушающие общественное спокойствие поступки, как те прямо вызывающие чувственность украшения своего тела, которые допускаются для женщин в нашем обществе. Ведь это все равно что расставить по гуляньям, по дорожкам всякие капканы, — хуже!"

В другом месте Толстой говорит: "Матери же знают это, особенно матери, воспитанные своими мужьями, знают это прекрасно. И, притворяясь, что верят в чистоту мужчин, они на деле действуют совсем иначе. Они знают, на какую удочку ловить мужчин для себя и для своих дочерей. Ведь мы, мужчины, только не знаем, и не знаем потому, что не хотим знать, женщины же знают очень хорошо, что самая возвышенная, поэтическая, как мы ее называем, любовь зависит не от нравственных достоинств, а от физической близости и притом прически, цвета, покроя платья. Скажите опытной кокетке, задавшей себе задачу пленить человека, чем она скорее хочет рисковать: тем, чтобы быть в присутствии того, кого она прельщает, изобличенной во лжи, жестокости, даже распутстве, или тем, чтобы показаться при нем в дурно сшитом и некрасивом платье — всякая всегда предпочтет первое. Она знает, что наш брат все врет о высоких чувствах — ему нужно только тело, и потому она простит все гадости, а уродливого, безвкусного, дурного тона костюма не простит... Но посмотрите на тех, на несчастных презираемых, и на самых высших светских барынь: те же наряды, те же фасоны, те же духи, то же оголение рук, плеч, грудей и обтягивание выставленного зада, та же страсть к камушкам, к дорогим, блестящим вещам, те же увеселения, танцы и музыка, пенье. Как те заманивают всеми средствами, так и эти. Никакой разницы. Строго определяя, надо только сказать, что проститутки на короткие сроки — обыкновенно презираемые, проститутки на долгие — обыкновенно уважаемы".

161

Не все моралисты, однако, так беспощадны. Один католический писатель, Фр. Зиберт, говорит в своей "Половой нравственности":

"Было бы неправильно требовать, чтобы девушка избегала нравиться мужчинам. Есть немало красивых девушек, знающих, что они красивы, замечающих, как жадно устремлены на них мужские взоры, и очень довольных этим. Мне думается, будет только хорошо, если многие девушки проникнутся самосознанием, сопровождающим чувство половой зрелости. Мне не верится, будто мысль девушки, что она стала женщиной, которая даст когда-нибудь счастье мужу, может пагубно подействовать на ее девственность".

Наиболее разумно рассуждают современные эстеты о всеобщей тяге женщин выставлять напоказ свои эротические чары. Так небезызвестный Шульце Наумбург замечает в своей книге "Die Kultur des weiblichen Körpers" ("Культура женского тела". — Ред.):

"Что женское начало влияет на мужское именно половым образом, а в особенности если оно преисполнено красоты, это так же естественно и так же необходимо, как то, что яблоня цветет, что цветы насыщают воздух своим ароматом. Здесь перед нами раскрывается одно из чудес природы, которые так своеобразны, велики и чудесны и которые должны были бы быть священными для нас. Их нечего скрывать и нечего стыдиться!"

Необходимо заметить, однако, что современные эстеты потому и стремятся, чтобы эта в высшей степени похвальная по существу тенденция обнаруживалась не грубо и не ординарно, а напротив, благородно и со вкусом.

Побочное, очищенное от всякой грубой и грязной примеси решение вопроса об эротическом воздействии на мужчину женского костюма интересовало, однако, XIX столетие так же мало, как и все предыдущие эпохи. На один случай победы эстетизированной чувственности приходились всегда сотни случаев, когда прибегали к самым скабрезным средствам, даже если эти последние разрушали гармонию красоты.

Факт этот, впрочем, выглядит вполне естественным, если принять во внимание, что в течение всего буржуазного века, как и в предыдущие эпохи, главными законодательницами мод выступают наиболее яркие представительницы галантности, а именно верхний слой демимонденок *. Такое распределение ролей также вполне понятно. Галантная дама всегда, естественно, най-

* Демимонд (от фр. demi-monde, "полусвет") - в буржуазном обществе среда кокоток, содержанок и т. п., стремящихся подражать аристократам и буржуазной верхушке ("большому свету"). Ред.

163

дет наилучшее решение любой эротической проблемы. Уже одного этого обстоятельства было бы поэтому достаточно, чтобы провозгласить демимонденку наследственной законодательницей мод. Есть еще другая причина, вполне объясняющая нам, почему мода подчиняется исключительно ее желаниям и потребностям. Богатые и известные демимонденки всегда были — в чем открыто признаются крупные парижские портные и портнихи — лучшими заказчицами.

По этим двум причинам вкус верхнего слоя проституток и получил такое решающее значение, и вот почему он является, по выражению одного парижского портного, чем-то вроде "божьего закона, к которому прислушиваются женщины трех частей света". Вечная проблема — не кокетства, а кокетства — сразу воздействовать на эротику мужчины решалась, естественно, с течением времени тем более рафинированно, чем большие суммы тратились на эту цель. Ныне эти суммы превосходят все ранее нам известные и растут к тому же изо дня в день. В наше время сотни миллиардеров могут выдавать своим любовницам на одни только платья двадцать, пятьдесят, сто тысяч и даже вдвое более, и сотни таких богачей так в самом деле и поступают.

В последнее время, вместе с возникновением салонной драмы, другой законодательницей моды стала артистка — также очень ценный и требовательный клиент модных мастерских. Эротический характер моды от этого, однако, не изменился, так как артистка вынуждена выставлять те же самые требования. Не может же она сыграть роль светской дамы, или искательницы наслаждений, или богатой кокотки в безразличном костюме на-

164

ивно-невинной Гретхен: она сделалась бы в таком случае предметом всеобщих насмешек. И она, разумеется, об этом и не помышляет. Гораздо чаще ставит она себе прямо противоположные цели. Уже потому хотя бы, что не одна мечтает сыграть роль жуирующей дамы и блестяще обставленной метрессы не только на подмостках, но и в жизни. А эту цель она достигнет только в том случае, если сумеет возбудить в заинтересованных людях соответствующие чувства. Необходимо считаться, наконец, и с тем, что театральная игра сама по себе требует уже некоторой утрировки фигуры исполнительницы, а подобное преувеличение может, естественно, привести только к большей пикантности.

Если тон в женской моде в XIX в. — как и в XVIII столетии — задает Париж, то это объясняется не только романским характером, в котором преобладает чувственная сторона, но и общей культурой этого города. Париж обладает древнейшей и богатейшей цивилизацией из всех европейских городов, а она кульминирует, как мы знаем, в единственном в своем роде культе женщины. Все, что так или иначе связано с женщиной, как с художественным произведением эротики, имеет здесь свою традицию и получает свое логическое оправдание. В этой области Париж ушел так далеко вперед, что другие города и страны никогда его не догонят.

Две особенности характеризуют женскую моду XIX в.: с одной стороны, стремление, "несмотря на платье, быть раздетой", а с другой — тенденция прямо противоположная — кринолин, вуалирующий нижнюю часть женского тела так же смешно, как в XVI, XVII и XVIII вв. юбки, фижмы* и т. д. Если кринолин знаменовал собою — еще и по другим причинам — возврат к абсолютистскому прошлому, то "одетая нагота" стала специфически новым завоеванием буржуазного века. Эта последняя тенденция была поэтому главной, и именно ее все более рафинированным решением эпоха и была более всего озабочена.

Мода — публичный акт. Она — выставляемый напоказ плакат, указывающий на то, как люди намерены официально отнестись к вопросу об общественной нравственности. В моде общая историческая ситуация всегда находит свою наиболее точную формулировку. Такая наиболее точная формулировка — принцип "одетой наготы". Ибо он представляет не что иное, как подсказанное нравственным лицемерием решение вопроса о женской моде, вопроса, как одеваться так, чтобы быть одетой от шеи до пяток и в то же время представать в воображении мужчин в эротической наготе

* Фижмы — широкий каркас из китового уса, надевавшийся под юбку для придания пышности фигуре. Ред.

165

Впрочем, первое решение этой проблемы, а именно так часто описанные моды эпохи великой революции, доводившие эротическую наготу женского тела до последней крайности, было

166

продиктовано не нравственным лицемерием, а его прямой противоположностью, так как официальное нравственное лицемерие восторжествовало, как господствующая мораль буржуазии лишь тридцать лет спустя. Пусть между этой основной формой буржуазного костюма — а это, несомненно, мода эпохи революции — и более поздними буржуазными модами, в особенности модами наших дней и недавнего прошлого; существуют точки соприкосновения, и все же она представляет нечто принципиально отличное.

Вот почему ее и следует рассмотреть особо.

Подобно новому идеалу физической красоты, мода эпохи революции коренится в Англии. Правда, только "коренится". Только первые ее линии, представлявшие принципиальную противоположность костюму эпохи Рококо, возникли в Англии. Ее наиболее характерные формы развились в Париже, в эпоху революции. Но и в Париже революционный костюм, костюм подражавший греческому, появился не сразу готовым    как Минерва из головы Юпитера, а существовал уже задолго до революции — в продолжение всего того времени, когда буржуазные идеи революции подтачивали старый общественный строй. Даже настоящий революционный костюм, греческая одежда   встречается уже задолго до революции, правда не как всеобщая мода, а только у некоторых лиц, предвосхитивших ее.

В своих мемуарах французский придворный граф Тилли сообщает следующее об одной молодой даме (сообщение относится приблизительно к 1785 г.):

"От нее первой я услышал, что женский костюм (костюм Рококо) противоестествен, что он и неудобен, и неграциозен что он даже вредит здоровью. Вместо платья она носила длинную белую тунику, подвязанную под грудью розовой лентой весь головной убор состоял из цветка в волосах. Никогда мне не приходилось видеть более красивых форм, более благородных контуров, более приличной наготы отдельных частей тела Труд но составить себе понятие о ее привлекательном и вместе столь простом туалете. Казалось, она создана, чтобы осчастливить ближних. Она была так любезна, что описала мне в коротенькой пояснительной записке всю систему ее костюма. Я познакомил с этой запиской некоторых из моих парижских подруг, но у них не было мужества уже тогда воспринять в свой костюм античную грацию и разумность. Необходимо, впрочем, согласиться, что подобный костюм предполагает иной климат, чем климат Парижа, где слишком легкая одежда заставляет не одну красотку увядать, как увядают преждевременно распустившиеся цветы, лишенные защиты от суровой непогоды".

167

Главной тенденцией, проникавшей и толкавшей вперед буржуазную моду, было стремление к освобождению. Люди хотели двигаться свободно и непринужденно. И вот они сбрасывают чопорный костюм Рококо, ощущавшийся и физически как каторжная куртка, надетая на них абсолютизмом, и облекаются в столь же свободные и подвижные формы костюма.

Так как эти люди объявили к тому же войну целому миру, то они хотели показать при помощи одежды, что у них имеются нужные для этого мускулы, крепкие икры и массивные ляжки, что они народ здоровый, а не поколение фарфоровых фигур и кукол-манекенов. Эти тенденции обнаружились в мужском костюме в виде удобного открытого фрака, свободно положенного вокруг шеи шарфа, плотно облегающих ноги панталон, сапог с отворотами и мягкой фетровой шляпы, которой можно было придавать какую угодно форму. У франтов конца эпохи революции, у так называемых incroyables (щеголей. — Ред.) эпохи Директории, эта мода получила свое крайнее карикатурное выражение.

168

В женском костюме это стремление обнаружить свою физическую способность перестроить весь мир могло, естественно, выразиться лишь в систематическом оголении. Женщины отказывались от похожего на панцирь корсажа, от нижних юбок и оттопыривающихся фижм, а ноги обували не в гротескный башмачок на высоком-высоком каблуке, не позволявший как следует ходить, а в сандалии.

Если эта главная тенденция нового буржуазного костюма облекалась в античные формы, то это было вполне логично. Здесь действовали те же вышеизложенные причины, которые сделали идеалом нового человека, именно человека античной Древности. Так как люди нашли в Древнем Риме то героическое поколение, которым сами хотели стать, то они и переняли его костюм.

Когда речь заходит о модах революции, то обычно вспоминается пресловутый "костюм наготы", в который в конце концов превратилась — под названием "Costume a la grec" ("Греческий

169

костюм". — Ред.) — женская мода этой эпохи. Сомнительная слава или, вернее, осуждение, которое эта мода нашла и находит одинаково как у более тонко чувствующих натур, так и у чопорных духом лиц, не особенно удивительно. Ибо стремление женской моды эпохи революции показываться публично в возможно более оголенном виде было всецело осуществлено. Женщины были не только голы, несмотря на костюм, а просто голы. При этом речь шла о преднамеренно бесстыдной наготе.

Если бы напоказ выставлялось все тело, и, разумеется, только красивое тело в его гармонии, в художественном ритме его движений, то это было бы чистой и благородной формой наготы. Кроме того, оба пола должны были бы стремиться к этой наготе в одинаковой мере. Ни того ни другого мы, однако, не видим. Мужчина оставался одетым, раздевалась одна только женщина. И раздевалась именно для него. Эта черта имеет решающее

170

значение. Модницы выставляли свою половую наготу: груди, лоно, чары Венеры Каллипиги *, бедра и икры. К тому же они украшались так, чтобы привлекать внимание мужчин именно к этим их прелестям. И притом так же смело на улице, как и в салоне. И не только летом, но и зимой.

Впрочем, следует указать на то, что, если мужчина и был одет, он в известном смысле также был, в сущности, раздет. Такое по крайней мере значение приписывали современники мужским панталонам, плотно облегавшим тело. В веймарском журнале о роскоши и модах, в отделе мод, говорится следующее о muscadins (щеголях. — Ред.) — о мужчинах, носивших такие панталоны (1795):

"Если скончавшийся недавно папа запретил носить такие узкие панталоны, дабы не вводить в соблазн целомудренных обитательниц его столицы, то разве он был не прав? Конечно нет. С таким же основанием можно было бы ходить и голыми".

Стоявшая перед женской модой проблема была, как уже упомянуто, разрешена самым простым образом: отказом от всего, кроме рубашки, причем эта последняя получила форму муслиновой накидки. Первоначально женщины носили под рубашкой трико телесного цвета, так что пластика форм выступала во всей своей отчетливости. Когда же нравственная распущенность уничтожила одну за другой все грани, то часто отказывались и от трико, а для уцелевшей муслиновой рубашки употребляли возможно более прозрачную ткань, позволявшую любопытствующим взорам видеть самые интимные прелести. Особые украшения подчеркивали эротическое воздействие этих прелестей. Золотые кольца и браслеты должны были еще ярче выявить красоту рук и икр, даже бедер. Чтобы любопытствующие глаза могли все это и еще многое другое видеть как можно яснее, муслиновая накидка была с обеих сторон раскрыта и частью подобрана, так что во всяком случае всегда видны были украшенные золотыми лентами и кольцами икры. Золотые, украшенные алмазами кольца носили даже на пальцах ног.

Целый ряд современников подробно осведомляет нас насчет этой моды. Мадам Тайен, столь же красивая, сколь и развратная любовница будущего члена Директории Барра, первая, говорят, одевалась таким образом. Следующее сообщение рисует ее первое появление в таком костюме на балу в опере.

"На ней было платье в греческом вкусе из белого атласа, поверх него (синий) римский передник, богато затканный золотом, сзади завязанный золотыми кистями, а вокруг талии

* Венера Каллипига (греч. "прекраснозадая") — мраморная статуя, изображающая женскую фигуру, в изящном повороте обнажающую зад. Ред.

171

— красная, золотом затканная лента. Головной ее убор состоял белой атласной, унизанной драгоценными камнями каскетки, сквозь которую просвечивали ее красивые черные кудри. Прекрасные округлые руки были обнажены и украшены тремя золотыми браслетами, сверкавшими жемчугом и бриллиантами. Колени были затянуты в шелковое телесного цвета трико, а ноги до икр покрыты крест-накрест положенными лентами. На каждом пальце руки и ноги виднелось драгоценное колечко. Платье было с обеих сторон подобрано до колен и здесь пристегнуто алмазной застежкой, так что вся нога выше колена была совершенно обнажена. Ее сережки, аграфы на плечах, равно как и все остальные украшения состояли из бриллиантов баснословной ценности".

Так как этот костюм произвел сенсацию, то появилось несколько гравюр, изображавших мадам Тайен в таком костюме. Но то было только началом. В эпоху Директории эта мода дошла до своего апогея, и именно об этой эпохе у нас и имеется больше всего сведений. Писатель Лакур замечает:

"Нет больше корсетов! Нет больше нижних юбок! Весь костюм состоит из рубашки — было время, когда даже отпадала и эта часть костюма, считающаяся существенной, — поверх нее надевалась или сшитая по античным образцам туника, или, еще лучше, длинная накидка из муслина или linon, газообразной материи, плотно облегавшей тело и заставлявшей явственно выступать формы — вот и все! На шее и груди, в волосах и ушах, на руках несколько камней и медальонов из разного камня и разной формы, в руке сумочка, ballantine или ridicule, привязанная к кушаку. Дамы любили казаться в интересном положении".

172

В таком виде дамы, как уже упомянуто, показывались даже на улице, целыми часами гуляя на удовольствие мужчинам на публичных променадах. "Какое наслаждение, — писал один уроженец Франкфурта домой из Парижа, — видеть перед собой такую грацию, на которой даже нет рубашки. Можно вполне беспрепятственно наслаждаться прелестями этих красавиц, так как они гордятся жадными взглядами, бросаемыми на них со всех сторон и вслушиваются с удовольствием в циничный разговор мужчин об их красоте". Другой современник пишет: "Так как красавицы носят ныне обыкновенно лишь рубашку, то достаточно легкого порыва ветра, чтобы рассеять всякое сомнение относительно неподдельности их прелестей". Такие случаи были для гуляющих нередки. Если мало-мальски красивая дама обнажалась таким образом на улице, то она отнюдь не стеснялась этого. Художники бесчисленное множество раз изображали подобные сцены. Долгое время они были излюбленнейшей темой иллюстраторов и карикатуристов.

Если, таким образом, дамы эпохи Директории одевались вообще более чем откровенно, то на балах нагота праздновала свой наиболее пышный триумф, так как здесь она имела своим союзником сияющий свет люстр, так что прозрачная муслиновая накидка часто походила скорее на одежду из сверкающего света.

В своем вышедшем в 1798 г. "Новом хромом бесе" писатель Шоссар так описывает бал, на котором он побывал: "Вот идет с блестящими глазами, погруженная в сладкое раздумье Феба. Я последовал за ней, упиваясь ее фигурой. Я падал на колени перед Венерой, преклонялся перед Грациями, восхищался Юноной, опьянялся ароматом роз богини Флоры. Прозрачная, как кристалл, вуаль колыхалась вокруг ее очаровательного тела. Здесь в толпе бессмертных нашел я все виды, все детали женской красоты: тут шея, белая, как лилия, там бюст Дианы, там дальше ноги богини, рожденной из пены... Сияющая красота, свежесть юности и грация соперничали друг с другом!"

Было бы, однако, совершенно неправильно видеть в этих крайностях женской моды эпохи революции только результат вызванной революцией в Париже нравственной разнузданности. В последнем случае эта мода никогда не сделалась бы интернациональной в тогдашнем смысле этого слова. А она сделалась таковой, и притом в высшей степени. Англичанки увлекались ею так же, как и почтенные немки. Даже больше. Инициаторшами этой моды, так называемой fashion of nakedness (моды наготы. - Ред.), были именно англичанки. В Лондоне эта мода встречается уже в 1794 г. Прообразом г-жи Тайен была некая леди Шарлотта Кэмбел.

173

В одном сообщении из Лондона, относящемся к 1799 г., говорится: "В конце минувшего года среди дам вошло в моду появляться полуголыми и выставлять напоказ скрытые прелести тела, так что значительная часть здешнего женского бомонда, которой природа не дала пышного бюста, прибегала к искусственному, сделанному из воска, дабы мода не выдала этого их недостатка".

Искусственная, возможно точно воспроизведенная грудь служила, естественно, для многих женщин необходимым реквизитом при такой моде.

Она и была изобретена в эту эпоху и всюду скоро вошла в употребление. Сначала ее делали из воска, потом из кожи телесного цвета с нарисованными прожилками. Особая пружина позволяла ей ритмически вздыматься и опускаться. Подобные шедевры, воспроизводившие иллюзию настоящего бюста, пользовались большим спросом и оплачивались очень дорого.

В Англии не только красавицы культивировали этот наготы, но и безобразные старухи щеголяли в нем...

174

Аналогичные данные имеются у нас и относительно Германии. В веймарском "Журнале роскоши и мод" (1795) говорится следующее об одном костюме, состоявшем только из "длинной рубашки, стянутой под грудью кушаком": "Все эти женщины, вероятно, матери или кормилицы? – спросил кто-то. "Нет, — ответил я, — это в большинстве случаев молодые девушки. Все они умеют придавать такую пышность груди, что скоро мы будем видеть грудь женщины раньше лица, спрятанного за ней". А когда потом настоящая "голая мода" вторглась и в Германию, то дамы рядились в нее в Берлине и Вене, во Франкфурте и Дрездене — словом, везде. И они заходили в этом отношении так же далеко, как в Лондоне и Париже. В одном ганноверском сообщении о модах 1801 г. говорится: "Недавно одна дама держала пари, что выйдет гулять только в одной рубашке и с шарфом вокруг шеи, причем никто не заметит, что она почти не одета, — и блестяще выиграла пари".

175

Подобное интернациональное единообразие лучше всего доказывает, что интересующая нас мода была вовсе не экстравагантностью, порожденной великой революцией, а коренилась в общих условиях тогдашней культуры. И потому бесплодно было и всякое моральное негодование. Это последнее не преминуло, конечно, сказаться. При помощи разнообразнейших аргументов и с самых противоположных сторон подвергалась эта мода критике как сторонниками старого режима, так и буржуазными моралистами. Моралисты заявляли, что женщина, в такой степени обнажающаяся перед мужчинами, тем самым предлагает себя каждому встречному. Это, стало быть, не что иное, как костюм публичной женщины. Врачи и филантропы указывали в свою очередь на то, что эта мода убийственно действует на здоровье. Последнее утверждение можно было в самом деле подкрепить многими случаями внезапного заболевания и скорой смерти, без всякого сомнения вызванными такой чрезмерно легкой одеждой. Но ни моральное негодование, ни голос благоразумия не могли,

176

как уже упомянуто, отучить женщин от их фанатического увлечения даже крайностями этой моды.

В своем труде об эпохе Директории П. Лакруа замечает: "Все, что говорилось и писалось тогда против неприличного, но привлекательного, вредного для здоровья, но соблазнительного и опьянявшего мужские взоры греко-римского костюма, было бессильно что-нибудь изменить: молодым красивым женщинам эта мода позволяла царить". А в другом месте: "Несмотря на то что подобный туалет шел вразрез со стыдливостью, нельзя не признаться, что никогда не было столько очаровательных, соблазнительных женщин, как тогда. Они были олицетворением грации, элегантности, были высшим воплощением внешнего совершенства".

Этим замечанием Лакруа хочет вместе с тем объяснить решающую причину слабого успеха критики. И в самом деле, нельзя отрицать, что новая мода раскрывала женщине самые благоприятные условия для эротического воздействия на мужчину в эпоху,

177

а которая сознательно возвращалась от неестественности старого режима к природе. Правда, то, что эпоха выставляла как природу, было на самом деле только похотливой карикатурой на нее. Это объясняется, однако, интересами классового обособления господствующих групп. "Голый костюм" был всюду костюмом господствующих классов. "Чем более знатной была дама, тем более по-гречески, тем более обнаженней одевалась она". Это так же понятно, как и то, что мелкая буржуазия не переняла эту моду или ограничивалась лишь ее наиболее приличными формами. Мелкая буржуазия и на практике составляла наиболее резкую оппозицию этой моде, осыпая насмешками и издевательствами дам, появлявшихся на улице в особо "греческом" костюме.

Только проститутки конкурировали с дамами в наготе. Превзойти смелостью знаменитых модниц они все же были не в состоянии.

Если мода имущих классов отличалась от моды средних таким безобразным образом, если стремление к освобождению, лежащее в основе моды эпохи революции, сказалось именно в стремлении к бесстыдно-эротической наготе, то это, впрочем, вполне логично. Способы решения вопроса о костюме стремящимися к обособлению классами и слоями всегда подсказываются им специфическими условиями их существования.

Мы знаем: первыми эксплуататорами нового времени были как в Англии, так и во Франции разбогатевшие парвеню, класс, для которого женщина могла иметь значение только как предмет

178

наслаждения. Эти люди уже не нуждались в женщине как в союзнице в борьбе за свои политические права, ибо последние были ими уже завоеваны и обеспечены.

Так как, с другой стороны, не было никакой принудительной причины разыгрывать по отношению к низшим классам людей высоко нравственных, то общая тенденция моды, естественно, и развивалась в том же грубом направлении, как и чувственные удовольствия и развлечения этого класса. Так же логично и то, что мелкая буржуазия по этому пути пойти не могла, да и в самом деле не пошла, потому что здесь условия жизни и классовые интересы носили прямо противоположный характер: здесь женщина была прежде всего матерью, хозяйкой и товарищем.

В эпоху империи эта разнузданная оргия во всех областях, а следовательно и в области моды, проявлялась уже не так решительно. Однако самый принцип моды революционной эпохи уцелел. И это понятно. Базис общественного здания не изменился. По-прежнему буржуазия оставалась новым властителем мира. Несмотря на Наполеона, во всех странах настоящим императором была она. По-прежнему нуждалась она также в силе и в мускулах, чтобы продолжать свое завоевание мира. Все это должно было символизироваться в моде, как и прежде. Так как, с другой стороны, Наполеон был не кем иным, как представителем формы нового времени, то опять-таки не только во Франции, но и во всем мире люди охотно восприняли в свой костюм линию величия, сложившуюся на почве победы Наполеона во Франции.

Одна из главных задач буржуазной женской моды состояла в том, чтобы устранить характерную черту моды всего старого порядка, а именно разъединение женского тела на грудь, лоно и бедра, и снова вернуть ему также и в костюме гармоническое единство. Эта задача и была разрешена, как видно, модой революционной эпохи.

В конце ампира мода снова вернулась назад, к прежним своим тенденциям: она должна была отражать теперь то же, что и идеал физической красоты, а именно что женщина была свободным человеком только в идее. В качестве же предмета наслаждения, ценимая лишь в зависимости от ее эротических качеств, женщина всегда, во все времена, была лишь соединением груди, лона и бедер. Поэтому и была вновь провозглашена эта формула. Ибо костюм эпохи революции позволял выставлять напоказ только грудь, что и делала эта мода в самых преувеличенных размерах.

Подчеркивать при помощи костюма не только грудь, но и другие части тела возможно только путем затягивания талии. Если в эпоху революции талия затягивалась под грудью, то теперь спустилась снова ниже, и в 1820 г. цель была достигнута.

179

При помощи корсета, процветание которого относится как раз к этой эпохе, можно было не только придать груда какую угодно форму, но и продемонстрировать взорам талию и бедра. Таким путем снова дошли до так называемой осиной талии (Wespentaille), разделяющей фигуру на две половины.

Затаенная похотливость эпохи Biedermeierzeit (стиль бидермейер — обывательства. — Ред.) впервые праздновала здесь настоящие оргии.

Наряду с корсетом той же цели должна была служить юбка. Приблизительно в это же время стали увеличивать число юбок, чтобы сделать талию еще более тонкой. Стремление как можно откровеннее воздействовать на чувственность становилось всеобщим. Так называемая Wespentaille придавала талии стройность, которой она на самом деле не обладала. На этом пути пришлось, однако, остановиться раньше, чем хотели, так как число юбок нельзя увеличивать до бесконечности: иначе тяжесть костюма стала бы слишком ощутимой, да и фигура женщины производила в таком случае скорее неуклюжее, чем чувственное впечатление.

Необходимо было отыскать новое решение задачи, и его нашли, как и раньше, в фижмах, вошедших в 40-х гг. в употребление, а в 50-х гг. превратившихся в знаменитый кринолин.

При помощи кринолина можно было придавать бедрам уже какую угодно пышную форму. Как видно, кринолин вовсе не произвольная выдумка Второй империи во Франции, и еще менее он изобретение императрицы Евгении, а итог всех тенденций моды, действовавших после исчезновения идей великой революции.

И только поэтому кринолин и совершил свое триумфальное шествие по всем странам.

Как ни органичен и логичен кринолин как результат долголетней эволюции, ни одна мода XIX в. не отличалась такими смешными формами. И потому наряду с модами революционной эпохи он нашел наиболее яркий отголосок в литературе и в искусстве. Он вызвал не только огромное число газетных статей во всех странах, но и специальные исследования, всецело посвященные ему. Из немецких сочинений достаточно указать на статью эстетика Фр. Фишера в 3-м томе его "Kritische Gange" ("Критические заметки". — Ред.). Большинство этих статей и сочинений объявляли войну кринолину как вершине безвкусия, как моде ординарной, как заблуждению и т. д. Для карикатуристов кринолин был, так сказать, "даровым кормом", на который они и набросились во всех странах с величайшей жадностью. В парижском "Charivari" содержится более ста карикатур на кринолин. Лучшие принадлежали, конечно, Домье.

180

В 1856 г., когда кринолин вошел в моду, на страницах "Charivari" помещалось ежедневно от двух до трех карикатур на него. В таком же духе действовал и лондонский "Punch". Многие из появившихся тогда — в виде отдельных листов — роскошных литографий, служивших главным образом для украшения стен, как более поздние олеографии, также высмеивали формы и неудобства кринолина.

Если для всех критиков кринолина остались тайной как причина его распространенности, так и его конечные тенденции, то все же некоторые из них, и прежде всего Фр. Фишер, высказали немало ценных замечаний об этой моде. Последний метко замечает, что начавшаяся после 1848 г. политическая реакция, превратившая мужчин в баб, в особенности благоприятствовала господству кринолина.

"В 1848 г. настроение было бодрое, мужественное, активное, богатое надеждами и — иллюзиями. Потом последовала реакция, а в такие эпохи люди охотно отказываются не только от своих грез, но и от надежд, от мужественного стремления вперед, от веры в высшие блага человечества, от всякого пафоса. Буржуазия набрасывается на индустрию и деньги. Тон снова задает аристократия, светское общество, приучающее и буржуазию предаваться рафинированным удовольствиям и находить высшее наслаждение в иронии пресыщения. Иметь убеждения считается смешным, быть энергичным провозглашается наивным. Как не стать и костюму бесцветным, висящим и вместе узким. В такие изысканно-блезированные эпохи обычно тон задают женщины. И не впервые, и не во второй, нет, уже в третий раз это женское господство находит свое внешнее выражение в кринолине".

Аналогичную мысль проводит Пельтан в своей уже цитированной книге о Второй империи "Современный Вавилон".

"Неопровержимой исторической истиной является тот факт, что костюм становится тем объемистее, чем скуднее умственная жизнь эпохи. В наше время размеры его почти превзошли границы возможного, и требуется немало искусства, чтобы дама в таком колоссальном облачении не потеряла равновесия".

Однако самое злое замечание Фр. Фишера о кринолине — и в этом усматривает он исконную цель — следующие его слова:

"Говорят, враги утверждают, будто столь прославленная прохладность этого костюма часто приводила к простудам, имевшим своим последствием преждевременный конец состояния, скрыть которое и стремился первоначально кринолин".

181

Выражаясь яснее: кринолин часто приводил к болезни нижней части живота, имевшей своим следствием желанный для большинства беременных дам аборт. Не говоря уже о том, что здесь может идти речь только об отдельных случаях, не в этом заключалось истинное назначение кринолина. Как мы показали, развитие моды следует совершенно иным законам. Модой становится лишь то, что обслуживает интересы всех. Гораздо правильнее поэтому предположить, что быстрота, с которой воцарялся кринолин, и продолжительность его господства объясняются в значительной степени теми преимуществами, которые он дает женскому кокетству, принуждая то и дело прибегать к нему даже порядочную даму. Оттопыривающийся кринолин заставлял постоянно делать retroussé. Садясь, гуляя, проходя в дверь, поднимаясь по лестнице, танцуя и т. д. — всегда приходилось придавливать кринолин. Вследствие этого он, естественно, вздувался в каком-нибудь другом месте, обнаруживая самые интимные части тела.

Кринолин был в своем роде последним этапом, так как идти дальше здесь было уже невозможно. Когда пробил его час, необходимо было задаться прямо противоположными задачами. Не следует при этом забывать, что кринолин решил только проблему выявления талии. Подчеркнуть при помощи кринолина бедра было просто невозможно, да и то, что в этом отношении было сделано предыдущей модой, кринолин свел на нет. При имеющей форму круга юбке задняя часть ничем не отличается от передней. А хотелось подчеркнуть и эту заднюю часть, которая как-никак есть и остается самой чувственной прелестью женщины. И не только подчеркнуть ее хотели, но и действовать с ее помощью, а это в кринолине было невозможно.

Ко всему этому необходимо прибавить, что все более торжествовавшее нравственное лицемерие буржуазии должно было стремиться создать другие, более приличные, чем кринолин, формы костюма. И это тем настоятельнее, что более приличные формы очень скоро оказались еще более рафинированными. Принципиальный поворот был в этой области, стало быть, вполне логичен. Новая цель, к которой теперь устремилась мода, заключалась в том, чтобы найти такой костюм, в котором женщина казалась бы раздетой.

Поворот осуществился, когда стала шататься социально-политическая система, то есть Вторая империя, если и не создававшая кринолин из ничего, то во всяком случае обеспечившая ему существование и наложившая на него свой отпечаток.

183

Всегда, когда падает герцог, падает и тот плащ, в который он официально рядился *.

Так как постепенный поворот от кринолина исходил из стремления снова и в большей степени, чем прежде, ввести в арсенал женских средств соблазна эротическое воздействие бедер, то последующие моды должны были привести к гротескному подчеркиванию красот Венеры Каллипиги. Женщины хотели теперь не только показать, но и возвестить всему миру, что они обладают именно этой прелестью. Для этой цели сначала изобрели украшение из лент, материи, пестрых бантов, розеток и т. д., прикрепляемое на соответствующем месте, а потом Cul de Paris и турнюр.

Этот искусственный горб, которым отныне украшала себя каждая дама, который становился с каждым сезоном все огромнее, который составлял гордость всех женщин, был, разумеется, очень далек от красоты. Он был, быть может, грубее даже кринолина, и все-таки путь к цели, хотя в большинстве случаев бессознательно, был намечен. Эту возвышенную цель — казать-

* Намек на слова Верины в "Заговоре Фиеско в Генуе" Шиллера (в конце пьесы). Авт.

184

ся, несмотря на полный костюм, почти совершенно раздетой, - эту "непроизвольную наготу", как выразился Золя о Нана, женская мода осуществила в начале 90-х гг. истекшего столетия. Начиная с этого момента все изменения в моде не имели долгое время иной задачи, как все более усовершенствовать и сделать все более пикантным впечатление наготы женского тела. "О Боже! Все, решительно все видно, и притом более чем отчетливо!" — таково было отныне высшее блаженство множества восторженных модниц. Самые порядочные дамы, с уст которых никогда не срывалось слово, способное хотя отдаленнейшим образом оскорбить чувство приличия, дамы, боящиеся на улице поднять юбку, предпочитающие их лучше волочить по грязи, позволяют, нисколько не смущаясь, портному выявлять с пикантной отчетливостью интимнейшие части их тела.

Здесь прежде всего идет речь о наготе груди и поясницы, но и ног и в особенности бедер. Чего не могли добиться благоразумные наставления гигиены, достигло кокетство. Из одного только желания воздействовать на мужчину пикантностью завуалированных и все же явственно видимых интимных прелестей груди сотни тысяч женщин отказывались в расцвете лет от корсета или довольствовались скудным суррогатом. В имущих классах увлекались, кроме того, всеми видами спорта, так как кокетливый спортивный костюм позволяет видеть каждому, у кого есть глаза, что "под ним никакого другого одеяния нет". Ловко сшитый спортивный костюм позволяет различать не только форму груди, но и все ее движения. В фешенебельных зимних курортах множество женщин, обладающих твердой, упругой грудью, носит плотно облегающий тело sweater (свитер. — Ред.). У этого костюма то преимущество, что он позволяет видеть даже цезуру, разделяющую обе груди, так как он облегает тело плотно, как кожа. А разве не шик, если таким образом бутоны грудей вырисовываются вызывающе, как два острия стрелы.

Так как грудь, к сожалению, самая преходящая из всех женских прелестей, то щеголять такими и подобными рафинированными трюками может, собственно, только молодость и невинность. Кокетство обратилось поэтому, кроме того, и еще в большей степени к выявлению тех прелестей, которые в противоположность груди наиболее прочны, пышность которых становится особенно эффектной как раз в зрелые годы, а именно к выявлению прелестей Венеры Каллипиги.

Филистерская мораль требовала, чтобы тело женщины была подобно крепости окружено целым валом юбок. Так женщина оказывалась не только защищенной от всякого нападения, но и герметически закупоренной к низу. Ибо даже самый сильный порыв ветра не позволял ни одному кусочку тела проглянуть

185

сквозь этот ворох материй. Теперь надлежало эмансипироваться прежде всего от этой массы юбок, чтобы восстановить не только частично, но и всецело в своих правах тело. И эта эмансипация из-под власти юбок, мешавших эффектному выявлению достоинств, зашла так далеко, что в конце концов и совсем упразднили юбку.

Можно утверждать, что этим способом хотели до известной степени вознаградить себя за необходимость отказаться в будничном костюме от декольте, о котором нам еще придется говорить. Роль, которую раньше исполняла декольтированная грудь, должна была теперь исполнять задняя часть тела. Таков был выход, найденный нравственным лицемерием. И это нравственное лицемерие обнаруживало этим путем, естественно, больше бесстыдства, чем эпоха Ренессанса или эпоха Рококо, позволявшие женщине открыто щеголять красотой бюста. Конечно, нет таких телесных прелестей, которые были бы сами по себе бесстыдны или достойны презрения. Женщина, отличающаяся красотой Венеры Каллипиги, понятно, не обязана вовсе стыдиться этого своего достоинства.

186

И, однако, кто будет спорить против того, что впечатление, производимое грудью, все же гораздо чище. Грудь не только производит эротическое впечатление, она служит вместе с тем символом женственности вообще. Красота же поясницы имеет специфический и исключительно эротический характер. Она, как уже упомянуто, наиболее провоцирующая из всех прелестей женского тела. Нет другого более прямого и более ясного указания на половой акт. Стремясь декольтировать заднюю часть женского тела путем упразднения нижней юбки и при помощи — связанной с этим упразднением — узкой верхней юбки, мода ставила себе задачей воздействовать самым чудовищным образом на эротическую возбудимость мужчины.

Необходимо отдать себе ясный отчет в том фанатизме, который здесь царит, иначе мы правильно не представим себе последствий этой моды. В продолжение целых десятилетий снова и снова возрождается тенденция подчеркивать не только эти прелести, но прежде всего именно эти интимные половые признаки и тем самым насильно привлекать к ним и останавливать на них взоры мужчин. Сотни тысяч портных и портних заняты исключительно решением этой одной задачи: найти все новые упрощения, достигнуть все новых неслыханных эффектов. Платью придается такой покрой, чтобы оно как можно отчетливее отражало сокровеннейшие изгибы и линии и, следовательно, как можно более подчеркивало их эротический характер. Не только упраздняется нижняя юбка, для верхней выбирается плотно облегающая тело материя.

И делается это совершенно сознательно. Было бы нелепо предположить, будто портные так наивны, что ровно ни о чем не думают, или видеть здесь случайное явление либо произвольное толкование. Также нелепо предполагать, будто женщины — невинные жертвы покушений портных, будто они тоже не подозревают, какие изощренные цели преследуют подобные моды. Женщины прекрасно знают, в чем дело. Знают они не хуже и то, что Должно произойти в мужчине под влиянием подобных трюков моды. Ведь они же главные вдохновительницы портных. Они же, кроме того, ловкие в большинстве случаев исполнительницы этих замыслов, делая во время ходьбы или стоя на месте соответствующие движения. Они умеют так носить платье, чтобы оно облегало тело плотно, как кожа. Различными способами оживляют они эти выступающие части тела, на которых, как они знают, покоится взор мужчин. Они точно придают этому назад обращенному лицу свою особую мимику. Чего не достигло искусство портного, то достигается ими. Множество женщин исполняют таким образом свою роль на всех улицах города. Осанка,

187

походка, жесты женщины — все единое, демонстративно обращенное к мужскому полу предложение: оцени эти совершенства и насладись в воображении этим пиршеством. Смотри, какая упругость, смотри, как элегантно! как индивидуально! И каждая спрашивает всех: "Ты знаешь теперь все, надеюсь?"

Последнюю попытку решить вопрос о том, как одеваться так, чтобы казаться раздетой, попытку, оставшуюся на улице лишь смелым опытом, в бальной же зале нашедшую немало подражательниц, представляет кажущийся возврат к модам эпохи революции. Ими можно было любоваться в 1908 г. в Лоншане (Longchamp) во время обычного в день скачек смотра костюмов. Корреспондент газеты "Berliner Tageblatt" сообщал в свое время следующее:

"Возрождается прошлое. Современная фантазия отличается больше стремлением к декоративности, чем творческими способностями. Вот почему неудивительно, что красивые женщины вспомнили те времена, когда они имели возможность показывать как можно больше свою красоту. Для греческой наготы наш климат не подходит. И вот дамы прибегли к помощи сбоку разрезанного платья эпохи Директории. Во время последних скачек в Лоншане появились четыре дамы, при виде которых с сенатором Беранже случился бы припадок пляски св. Витта. Одна была одета в белое, другая в голубое, третья в светло-коричневое платье, а четвертая — впрочем, ради эффекта четвертую мы прибережем к концу.

Упомянутые уже красавицы были, как сказано, одеты одна в белое, другая в голубое, третья в светло-коричневое платье, причем они, однако, были вовсе не одеты. Они носили поверх плотно облегавшего тело трико (из кожи, как мне сообщила одна из них) еще более узкие платья, обрисовывавшие каждый контур их тела. Когда они проходили на некотором расстоянии, приплясывая на цыпочках, они казались тремя обнаженными грациями:

188

одна в голубом, другая в белом, третья в светло-коричневом. А четвертая!

Перед вами точно стояла вставшая из гроба г-жа Тайен! На ней было платье, сбоку разрезанное от талии до ноги, а сквозь разрез просвечивало розовое трико. Так как погода была дождливая и прохладная, то подобный костюм предполагал не только большую бесцеремонность, но и много мужества. Ибо что сделаете вы с вашей красотой, когда схватите насморк?"

Это уже не последствие нравственного лицемерия, а, напротив, торжество рафинированности, которой нет дела до морали, которая хочет проявиться a tout prix (во что бы то ни стало. — Ред.). В таком направлении явно идет дальнейшее развитие моды.

Так как современная историческая ситуация все еще нуждается в нравственном лицемерии как в необходимой этикетке, то этот опыт был обречен пока остаться лишь опытом.

Уже выше было упомянуто, что в век господства буржуазии декольте исчезло из будничной жизни и допускалось исключительно в бальной зале. Это произошло, однако, только после крушения империи. Мода эпохи революции и империи предпочитала, напротив, смелое декольте в салоне и на улице.

Молодые красивые женщины показывали почти все, достойное внимания. Если же в эту эпоху иногда для разнообразия отказывались от декольте, то для того только, чтобы создать иллюзию очень пышного бюста, что иным путем для большинства женщин сделать было невозможно.

В бальной зале декольтировались по-разному. Декольте становилось тем смелее, чем шире распространялась и чем интенсивнее становилась жажда наслаждения, и достигло в 50-х гг. истекшего столетия своего апогея. Ни одна страна не уступала другой. Само собой понятно, что в Париже в эпоху Второй империи дамы особенно смело оголяли грудь.

Но и мнимо неприступные представительницы чопорной Англии отличались не меньшей откровенностью. Английские журналы мод сообщают в 1855 г., что в светском обществе вновь вошло в моду "совершенно обнажать грудь, как некогда при Карле II".

То же самое узнаем мы и о Германии. Против этой всеобщей помешанности на возможно более глубоком декольте выступал, негодуя, Фр. Фишер. "Вы, mesdames (мадам. — Ред.), выставляете напоказ, как булочник сайку, то, что должно осчастливить собственно одного только, именно того, кто вас любит и кого любите вы. Ужели вы так наивны, что вам не жаль вашего

189

будущего мужа, который в брачную ночь, несомненно, подумает: немалую часть этой красоты уже видал не один приказчик и не один знатный фат, которые об этом потом, вероятно, и рассказали с шутками и прибаутками какой-нибудь нимфе из мира продажной любви".

Современные картины и иллюстрации позволяют в достаточной степени проконтролировать правильность этих утверждений.

Ныне охотно смотрят на нравы эпохи Второй империи как на некий Содом. Говоря по правде: с тех пор ничего не изменилось, а если что изменилось, то лишь в том смысле, что люди научились поступать и действовать с большей рафинированностью, чем прежде. Уже давно существует целая наука о декольте, измыслившая наивозможно более благоприятные условия для любой формы груди, для любой фигуры, для любого возраста. Женщина, обладающая одними только физическими достоинствами, выберет декольте en coeur (под сердце. — Ред.), заключающееся в том, что корсаж поднимается лишь немного выше талии и состоит из одних бантов, поддерживающих его под мышками и на плечах, причем эти банты то и дело соскальзывают с плеч. Дама с красивой шеей выберет так называемое "круглое декольте", при котором может обладать и плоской грудью. Та, у которой красивая спина, предпочтет корсаж с мысообразным вырезом сзади и спереди и т. д.

Соответственно с этим развивается и умение использовать всякую возможность избранной формы декольте. Если мода или какое-нибудь особое соображение требуют в данную минуту, чтобы корсаж был несколько выше, чем это в интересах красивого бюста, или если дама хочет показать своему партнеру время от времени больше, чем другим, то она сумеет так ловко наклониться вперед, что корсаж позволит красивой груди выступить по

190

крайней мере на некоторое время из платья. В своем известном романе "Полудевы" Марсель Прево следующим образом описывает бал:

"Не успел он оглянуться, как она, подобно маленькой, легкой трясогузке, вспорхнула и села за рояль. Поставив одну ногу на педаль, она скользнула пальцами по клавишам, так быстро склоняясь вперед, что ее молодая грудь казалась совершенно обнаженной, несмотря на маленький вырез платья".

Ни в одном городе ни один бал не обходится без того, чтобы подобные "даровые подарки алчным мужским взорам" не раздавались целыми десятками. Впрочем, это относится уже к теме о флирте. Наука о декольте — отнюдь не строго оберегаемая тайна дам, передаваемая шепотом опытными несведущим, нет, в настоящее время об этом подробно толкуют самые разнообразные журналы, читаемые в так называемом элегантном обществе, причем обычно всякие сообщения и разъяснения даются при помощи иллюстраций.

Имущие классы всегда считали декольтированное бальное платье своей исключительной привилегией. В этих кругах будут так же возмущены, если горничная пойдет декольтированная на унтер-офицерский бал, как здесь считается естественным, если девушки самым бесстыдным образом оголяются для похотливых взоров кавалеров их среды.

Если на балах неимущих не встречается настоящее декольте, то причина не в том собственно, что имущие классы усматривают в нем свою личную привилегию. На это не посмотрела бы ни одна хорошенькая женщина менее обеспеченных классов. Нет, здесь эту моду обходят только потому, что она предполагает такую роскошь костюма, которую могут себе позволить только более богатые люди. С другой стороны — мягко выражаясь — бессмысленно утверждение, что в наше время возрастающее увлечение декольте на балах и торжествах имущих часто объясняется как симптом "роста чувства красоты и уважения к наготе". Эти чувства сказываются в крайнем случае в более изящной форме декольте. В принципе это последнее служит и теперь еще прежде всего средством эротического воздействия на мужчин, позволяя им, как выразился Хирт в своей книге "Wege zur Kunst" ("Пути к искусству". — Ред.), мысленно раздеть женщину и мысленно насладиться ее телом. Большинство женщин вовсе не желает праздновать при помощи декольте праздник красоты, оно хочет только вернейшим способом возбудить в мужчине желание. С одной стороны, женщине так пикантно сознавать, что многие — и притом одновременно — мысленно наслаждаются ею, а с другой — это повышает для нее шансы достигнуть поставленной цели.

191

"Возвышенное служение" женщины чистой красоте, которое будто сказывается в применении декольте, заключается на самом деле в том, что она с его помощью спрашивает всех мужчин: "Не правда ли, вы были бы не прочь, если бы имели возможность увидеть и еще кое-какие сокровища, которыми я владею".

В вопросе о декольте нельзя, собственно, говорить о торжестве нравственного лицемерия или только разве в том смысле, что оно было постепенно ограничено одними лишь праздничными случаями (до начала 20-х гг. оно изредка встречается и в уличном костюме) и что официально оно провозглашается "возвышенным служением" свободной будто бы от эротики красоте.

Тем более ярким торжеством нравственного лицемерия была блузка, новейшее завоевание женского костюма. Блузка должна была, все скрывая, многое обнаруживать, и притом не только, подобно верхнему платью, скрывающиеся за ней и ею подчеркиваемые пластические формы вообще, но и те десятки интимных тайн, до которых так падки мужчины и которые так возбужда-

192

юще действуют на них. Здесь прежде всего идет речь о пикантном нижнем белье.

Подобно тому как умелое retroussé показывает любопытным взорам украшенные кружевами нижние юбки, а подчас даже и кружева кальсон, так блуза должна была позволить угадать не менее пикантный лифчик. Сквозь нее должна просвечивать пестрая, иногда более узкая, иногда более широкая шелковая лента, обычно стягивающая лифчик; она должна позволить угадать благодаря просвечивающим кокетливым кружевам тонкую батистовую рубашку, которую носят дамы; наконец, она должна обнаруживать также розовую шею. Все это и еще многое другое входило в функции блузки.

К решению этой проблемы стремились в продолжение десятилетий самыми разнообразными путями, пока не нашли лучшего осуществления этого благородного стремления в так называемой "блузке с верхним просветом". Она решила тайну полуодетости, производящей, как известно, гораздо более эротическое впечатление, чем настоящая нагота. Эта идеальная блузка состояла в следующем: наверху и без того обычно прозрачной блузы делался глубокий вырез, заполняемый прозрачной вставкой, позволяющей видеть все, что есть под ней. Теперь мужчина мог совершенно беспрепятственно делать всякие для него столь интересные, а для женщины столь лестные наблюдения. Точно притягиваемые непобедимым магнитом, покоились взоры мужчин на этой пикантно декольтированной выставке, ибо не чем иным, как настоящей ловко устроенной выставкой, был этот вырез, заботившийся о том, чтобы у мужчин не оставалось никаких сомнений относительно того, что женщина носит изящные dessous (белье. — Ред.), что у нее есть чем щегольнуть, что она не лишена чувства пикантности и т. д.

Если у женщины являлось желание пойти как можно больше навстречу мужчине, то ей стоило только во время разговора наклониться соответствующим образом вперед, и осчастливленный партнер мог получить отчетливейшее представление об интересующих его подробностях. И такие очаровательные шутки можно было позволить себе теперь каждый день и с любым мужчиной, нисколько не нарушая правил приличия. Другими словами: женщина могла теперь физически совершенно разоблачиться перед ним, продолжая быть для всех других одетой. А что важнее всего: женщина при этом решительно ничем не рисковала. Мужчина был вынужден ограничиться одним лишь созерцанием. Блузка, прозванная немецким простонародьем Draufguckbluse (просвечивающая блузка. — Ред.), застегивается на спине, так что при всем желании, даже со стороны дамы, ничего не поделаешь.

Но ведь в этом и заключается преимущество выставки в окне магазина. Раскрывающееся перед взорами публики великолепие

193

возбуждает только аппетиты, желания и в конце концов, конечно, желание купить. То есть купить все сразу.

Право же, трудно представить себе более гордое торжество нравственного лицемерия.

Ничто не обнаруживает так наглядно огромное различие между настоящим и прошлым в чувственной жизни, как нижнее белье, употребляемое женщиной. Оно лучше всего показывает, как примитивны в этом отношении были прежние эпохи и как далеко ушло от них наше время.

194

Верхнее платье всегда имело своей целью соблазнять вообще всех мужчин, тогда как цель dessous — эротическое возбуждение одного, того, кому отдается предпочтение. Чем глубже проникаете вы в низины женского костюма, тем сложнее и вместе эротичнее становится этот костюм: кружева, вышивки, ленты, банты, благоухающий батист, рафинированные красочные контрасты и т. д. — во всем этом, конечно, заложен глубокий смысл. Ибо такая чудовищная трата воображения, какую обнаруживает гардероб светской дамы или выставка корсетного магазина или магазина дамского белья, не может быть вызвана в конечном счете одним только пустым капризом или какой-нибудь второстепенной тенденцией. На самом деле здесь и сказывается нечто другое, а именно одно из важнейших решений задачи, отведенной женщине природой, — быть пассивным предметом ухаживания мужчины и все-таки соблазнять его изысканнейшим образом и все снова и снова подчинять его своим чарам.

Остроумный писатель Оскар Паница посвятил как-то этой проблеме довольно пространное рассуждение в своих "Züricher Diskussionen" ("Цюрихские дискуссии". — Ред.). Вывод его гласит: тем, что нижнее белье становится все светлее, чем ближе оно к телу, под конец становясь совсем белым, женщина хочет подчеркнуть свой более светлый в сравнении с мужским цвет тела. Этот белый цвет производит особенно возбуждающее влияние на половые центры мужчины, и потому женщина самыми разнообразными способами говорит мужчине: "Смотри, какая я белая!"

Этот возглас "Смотри, какая я белая!", с которым женщина обращается к мужчине при помощи своих dessous, однако, только конечная подпочвенная причина. Он, конечно, объясняет нам в значительной степени, почему дамское белье, раньше предназначавшееся почти исключительно для высших классов, ныне обслуживает до известной степени всех. Если же у женщины, "обращающей на себя внимание", ныне ни одна часть нижнего белья не служит исключительно гигиеническим целям, а по меньшей мере так же, если не исключительно, целям эротического возбуждения; если, далее, современная элегантная дама носит зимою такие же воздушные dessous, как и летом, несмотря на то что она подвергает свое здоровье опасности, — то это должно иметь свои особые причины.

Важнейшая из них — вечная борьба за мужчину. Более, чем когда-либо прежде, вынуждена теперь женщина ловить на удочку мужчину, который "клюнул", иначе могут пропасть даром все потраченные ею усилия и все достигнутые ею успехи. Мы уже показали, что этой цели служит уже и верхнее платье. И, однако, верхнее платье может при всей своей рафинированности выразить ее намерения только в завуалированном виде. Совсем иначе женщина поступает, когда речь идет о нижнем белье. Здесь она

195

может устраивать настоящие оргии совращения, так как нижнее белье не подвержено контролю публичной нравственности. Поэтому здесь и были пущены в ход все силы воображения. Здесь к тому же можно вознаградить себя за все то, чего не допускает в публичном поведении нравственное лицемерие.

Стоит только "умной" женщине немножечко раскрыть свое платьице, чтобы выяснилось, что она "вовсе не такая", что ее истинное существо вовсе не скучная обыденщина или чопорная неприступность. Если же о большинстве женщин ввиду сладострастной пышности их dessous можно сказать, что они sont toujours armees pour la grande bataille *, то это опять-таки вполне логическое дополнение к царящему кругом моральному лицемерию.

Вторая важная причина небывалой роскоши женского dessous заключается во все более растущей повсюду жажде наслаждения жизнью. Мужчина становится все требовательнее в эротическом наслаждении, и потому женщина обязана быть в соответствующей ситуации от шеи и до колен единой via triumphalis (дорогой победителя. — Ред.) для его желаний. Что женщины в большинстве случаев становятся восторженными исполнительницами его желаний, неудивительно уже потому, что они сами таким образом повышают свое собственное наслаждение жизнью.

Наконец, необходимо упомянуть, что в этих чудесах нижнего костюма скрывается между прочим и вполне благородная тенденция, а именно стремление утончить и эстетизировать формы эротического наслаждения. Пусть лицемеры и люди чопорные ужаснутся, факт тем не менее отрадный: настоящая возвышенная любовь цветет не только в безобразных чулках, бесформенных фланелевых кальсонах и практичных нормальных рубашках, но

* Всегда вооружены для грандиозного сражения. Ред.

196

и в воздушных батистовых рубашечках, пикантных кальсонах и плотно облегающих ноги чулках.

Высшая цель любви — деторождение, но видеть в деторождении единственную цель любви — значит унизить ее до последней степени. Эротика всегда самоцель. Во имя этой самоцели создавать друг для друга настоящий рай чудных и продолжительных физических наслаждений — таково бесспорное право двух любящих.

А необходимой предпосылкой для достижения этой цели служит в большинстве случаев эстетическая одежда, облегающая тело.

Итак, все, что относится к области женских dessous: чулки, подвязки, нижние юбки, корсет, кальсоны, рубашка, — все получило свою форму и свою окраску от эротики. Описать здесь в подробностях этот праздник форм и красок, конечно, невозможно, и придется ограничиться несколькими общими замечаниями и особенно характерными иллюстрациями.

Понятно, что башмаки, вообще говоря, не относятся к области dessous.

С какой рафинированностью, однако, придумывает эротическая фантазия новые виды женских башмаков, видно хотя бы из следующего сообщения о сапогах, бывших несколько лет тому назад в моде среди дам.

"Во время дождливой погоды появляются на улицах пионерками новой моды отдельные дамы, одетые в доходящие до колен сапоги. Эта новая мода позволяет им, не оскорбляя чувства стыдливости, поднимать платье до самых колен. Ибо то, что предстает взорам, есть не более как почтенный сапог, правда, сапог совсем особого рода: то элегантный башмак с приставленным голенищем из тонкой кожи, которое, плотно облегая ногу, ясно обрисовывает ее линии. Наверху у колен голенища украшены бантиками и лентами из черного и золотистого шелка".

Непосредственно к женским dessous относятся, конечно, чулки.

Чулки играли во все времена очень видную роль среди технически костюмных средств, которыми женщина пользуется для эротического воздействия на мужчину. (См. том II нашей "Истории нравов".) В XIX в. долго предпочитали белый цвет. В появившемся в 1820 г. сексуально-физиологическом словаре "Эрос" о преимуществах белых чулок говорится:

"Тонкий белый чулок, облегающий благодаря своей эластичности икры и ногу так плотно, что прекрасные пышные формы этих частей тела выступают нежно-округлыми, весьма способен приятно действовать на глаза, а иногда и прямо очаровать. Темные болтающиеся чулки производят как раз обратное впечатление".

Ныне господствует иной взгляд на этот вопрос, по крайней мере относительно воздействия темных цветов. Люди поняли теперь значение контрастов. Кроме того, выяснилось разнообраз-

197

ное влияние на усиление и смягчение известных линии пестрых цветов, голубого, розового, красного, коричневого и т. п., и потому ими ежедневно пользуются самым действенным образом.

Каждая опытная женщина знает, как при помощи чулка можно, так сказать, изваять ногу.

Наибольшую роль играли чулки в эпоху революции, служа наряду с рубашкой — если только не отсутствовала и эта последняя — единственной нижней одеждой женщин; к тому же они были видны до самых колен. Дабы чулки производили иллюзию нагого тела, их носили исключительно телесного цвета.

Так как только плотно сидящие чулки действуют на мужчину возбуждающе, то были придуманы подвязки. Кокетство при помощи элегантной подвязки было в продолжение многих десятилетий одним из главных козырей в руках женщин. Путем ловкого retroussé дамы часто умели показать ее на несколько мгновений. Современная подвязка, позволяющая чулку облегать ногу особенно плотно, вероятно, навсегда упразднила прежнюю, которую надевали или выше или ниже колена, — как ни велика была ее соблазнительная прелесть.

Еще значительнее, чем роль чулка, роль нижней юбки, или, как гласит ее элегантное название, жюпона. Нижняя юбка — это, так сказать, тяжелая артиллерия среди женских средств соблазнять мужчину. Ее подчас великолепные красочные контрасты должны воздействовать на чувства как опьяняющее пламя, ее пикантное шуршание должно вызывать любопытство, ее волнующиеся кружева и складки, из которых неожиданно выглянет кусочек чулка, должны возбудить неясные предчувствия, ее легкое retroussé должно воспламенять надежду и т. д. Красотою жюпона можно к тому же кокетничать и агитировать самым бесцеремонным образом, так как при современных способах сообщения его приходится то и дело обнаруживать. Нижняя юбка — это первая станция на пути к раю, до которой позволено, однако, ехать до известной степени всем. Будучи типической главной формой женского костюма, нижняя юбка, естественно, всегда занимала видное место среди других частей нижнего платья женщины, за исключением эпохи революции и империи, когда она была упразднена.

Потом она сейчас же снова была восстановлена в своих правах, и, чем больше входило в моду retrousse, тем пикантнее становилась она. Та огромная роль, которую она играла в женском одеянии в продолжение всего XIX в., тот факт, что в настоящее время самая простая работница старается обзавестись красивой нижней юбкой, а богатые дамы носят настоящие чудеса роскоши и постоянно меняют их, — все это ясно указывает на ее характер эротического возбудителя, то есть все это доказывает,

198

какое большое значение приписывают женщины retroussé, этому надежнейшему из средств ловить мужчин.

Башмаки, чулки и нижняя юбка — это те части нижнего костюма женщины, при помощи которых она старается воздействовать на всех мужчин. Корсет, кальсоны и рубашка, в свою очередь, предназначены для индивидуального совращения. Они служат оружием женщины в борьбе на близком расстоянии и с одним только противником. Здесь поэтому все — единый гимн грации, доходящий до вакханалии; все растворяется в благоухании и очаровании. Похожими на чудо кружевами обвеяны грудь и колени, оба полюса одетого ими женского тела. Сквозь прозрачный батист просвечивает нагота, воздушная мягкость материи оттеняет даже самые деликатные линии и контуры женского стана. Все это выдержано, как уже упомянуто, в одних только белых тонах. И, однако, этот единый красочный аккорд отнюдь не однообразен, так как обнаруживает множество изысканных оттенков, а особое действие каждого из них усиливается бантиками и рюшами других цветов.

199

Так каждая женщина превращается в эротическую поэму, дышащую огнем и пылом. Предстает ли эта поэма перед мужчиной пышно или скромно, гордо или смиренно, она говорит всегда об одном и том же: погрузиться в эти волны есть высшее блаженство, которое может найти на земле мужчина.

Если мы наряду с подобными изысканными чудесами костюма напомним об их практической цели, то это произведет почти комическое впечатление. Такую практическую цель, несомненно, преследует корсет, на который богатая дама готова истратить сотни марок, если он только способен вызвать иллюзию линий, о которых она мечтает. Если эта практическая цель играет в корсете главную роль и только маскируется кокетливо-соблазнительными украшениями, то у рубашки и кальсон она отступает далеко назад перед эротическим элементом. Обе эти части костюма на самом деле по существу не более как простые сладострастные декорации тела.

Рубашка не только обычно не имеет рукавов, когда дама надевает салонное платье, она имеет к тому же такой глубокий вырез, чтобы не пострадала пластика бюста. Так и кальсоны становятся все меньше и никогда не доходят у элегантной дамы ниже колен, разве только воздушные кружева могут еще ниспадать ниже. Кальсоны поэтому уже не играют роли при retroussé, как раньше. Впрочем, только со

200

времени возрождения кринолина кальсоны вошли во всеобщее употребление. Из-за оттопыривающихся юбок все женщины должны были тогда носить кальсоны, которые по этой причине были видимы чаще и больше. Носили дамы кальсоны, конечно, и раньше, но - реже, особенно элегантные женщины часто от них отказывались.

Не мешает здесь указать, что кальсоны часто находились на службе официального нравственного лицемерия, причем в таких случаях они доходили до лодыжек. При таких условиях нет, конечно, никакого основания говорить о том, что рубашка и кальсоны служат защитой от холода, имеют своим назначением согревать тело, хотя дамы упорно утверждают это.

Только когда женщина становится старше и отказывается окончательно от всяких эротических удовольствий, она становится более доступна благоразумию и ее нижнее белье служит ей уже в самом деле средством согревать тело.

Хотя женское dessous и не подвержено моде в такой же степени, как видимые части женского костюма, но и оно находится в большей или меньшей степени под ее влиянием. Все более обнаруживающаяся тенденция "быть раздетой, несмотря на костюм", а также декадентское отвращение к пышным формам имели здесь решающее значение. Первым последствием влияния этой моды было упразднение нижней юбки. Так как рубашку и кальсоны нельзя было устранить, то для них стали предпочитать самые тонкие материи и такие формы, которые не придают фигуре пышности. Ныне каждая дама, отличающаяся "вкусом", носит так называемые короткие кальсоны в стиле Директории. Вместо отдельных частей нижнего костюма стали придумывать разные комбинации из них, кальсоны, соединенные с рубашкой или с юбкой. Всякие такие комбинации диктовались, конечно, всегда законом интимнейшей эротической пикантности, и упразднение нижней юбки не значило, конечно, отказаться и от ее эротического воздействия, теперь эту роль просто должны были исполнять кальсоны...

Что наше указание на эротически возбуждающее и соблазняющее значение нижних частей женского костюма — не произвольное толкование, а всеми открыто признанный факт, доказывают не только сообщения о модах и нравах элегантного общества, но и в особенности рисунки и картины XIX в. Разоблачить перед зрителем женское dessous — таково неизменное стремление всех сколько-нибудь галантных рисовальщиков и художников, от иллюстраторов в духе классицизма эпохи ампира и до Гильома.

Все они любят показать женщину в какой-нибудь пикантной ситуации: в нижней юбке, корсете, в кальсонах или рубашке. И здесь замечается постоянное стремление идти как можно дальше, все более рафинированная разрисовка подробностей.

201

Мы видим вместе с тем, как каждая эпоха создает целый культтой или другой интимной части нижнего женского белья. Затаенно похотливая мораль эпохи Biedermeierzeit открыла пикантность чулка и нижней юбки. Если красавица бывает неожиданно застигнута врасплох во время туалета, то она всегда в нижней юбке. Эпоха Второй империи, любившая все помпезное, открыла, кроме того, еще особую прелесть корсета и упивалась им. Конец XIX в. в свою очередь открыл очарование кальсон и не знает в этом отношении ни конца, ни границ. По его мнению, это самая пикантная ситуация, в которой только можно себе представить хорошенькую женщину. Когда галантные рисовальщики изображают женщину на улице, то они придумывают сотни счастливо-несчастных случаев, дающих возможность показать ее dessous, и притом самым пикантным образом. То вечно старые и вечно новые поводы: порыв ветра поднимает верхнее платье дамы, или дама должна пройти по грязной дороге и поэтому вынуждена высоко поднять юбки, не обращая внимания на законы приличия, или хорошенькая женщина падает с лошади, с коляски или с велосипеда, и всегда весь мир получает возможность насладиться, не стесняясь, зрелищем пикантных кружев и красочных чудес.

Очень красноречивым доказательством в пользу всеобщего спроса на созерцание красивого dessous служит театр. И прежде всего вошедшие года три тому назад в моду и с тех пор постоянно вновь встречающиеся сцены раздевания. Многочисленные театральные пьесы и обозрения не имеют иной цели, как служить эффектной рамкой для элегантной и красивой дамы, которая при всех раздевается, чтобы лечь спать или совершить пикантный интимный туалет. Таким образом, зритель может насладиться по очереди созерцанием всех женских dessous вплоть до последнего. В продолжение многих лет в этом отношении царил настоящий фанатизм. В особенности в цирке и в варьете измышлялись самые смелые возможности. Например, салонная дама садится на неоседланную лошадь и начинает постепенно разоблачаться, в то время как лошадь галопом мчится по арене: в конце концов наездница предстает перед публикой в одном только трико. Такие же трюки пускают в ход акробатки на трапеции, на канате и т. д. А из года в год переполненные места и оглушительные аплодисменты доказывают, что такие представления как нельзя более отвечают вкусам публики.

Против каждой моды всегда во все времена велась принципиальная война. Принципиальнее же всего боролись против женской моды в XIX в. Нападки мотивировались законами красоты, явно безнравственными тенденциями женской моды и в особенности указанием на вред большинства этих мод для здоровья женщины.

202

Если проанализировать мотивы этих принципиальных критиков моды, то придется согласиться, что они в большинстве случаев совершенно основательны. Нет более убедительных аргументов против моральных, физических и эстетических недостатков этих мод, аргументов, выдвигавшихся и все сызнова выдвигаемых. Осуждение, произнесенное нашим модам, наиболее мотивированное из всех когда-либо произносившихся в этой области. И, однако, все эти аргументы бесполезно отскакивают от большинства женщин, так что до сих пор все реформаторы моды, стремившиеся основать ее на началах гигиены и эстетики, неизменно терпели фиаско. Перед этим чудовищным фактом большинство реформаторов моды стоит беспомощно и недоуменно, не в состоянии объяснить его иначе как прирожденной будто бы и неизлечимой неразумностью женского пола.

Неразумность в данном случае всецело на стороне самих реформаторов, обращающих внимание только на одну сторону вопроса и не отдающих себе отчета в другой. Иными словами: от их взора ускользает то, что в данном случае как раз самое главное, то, что заставляет мириться со всякой тайной и открытой безнравственностью костюма, со всеми его неудобствами и муками, а именно глубокая сокровенная разумность, коренящаяся в так называемой женской неразумности, — логика не идеальной, правда, зато неустранимой конкуренции в борьбе за обладание мужчиной. От их взоров ускользает и тот факт, что вопрос о моде — это составная часть великого социального вопроса и что, следовательно, и нельзя устранить последствий, не устранив предварительно самих причин этого явления.

Так как все это ускользает от внимания принципиальных критиков моды, в своей наивности мечтающих образумить женщин, то они и поступают всегда, как все утописты. В глубине своей наивной души они находили и все снова и снова находят самое "лучшее" решение этого вопроса.

Одним из наиболее ранних проявлений этого стремления к реформе моды была предпринятая в 60-х гг. практическая агитация американки Марии Джонс. Эта дама сконструировала, на ее взгляд, разумный костюм, не преследовавший никаких эротических целей. Она сама носила этот костюм.

Однако ее реформа не имела никакого успеха и вызвала только негодование уличной толпы, не дававшей прохода реформаторше, о чем она сама рассказала в докладе о своей агитации в Нью-Йорке. Ныне люди стали снисходительнее. Они привыкли к реформам во всех областях, в особенности же в области моды.

В последние тридцать лет агитация в пользу принципиальной реформы костюма никогда не прекращалась, чтобы — именно в Германии — получить в 1903 г. практическое решение в известной

203

моде на "реформ — костюм". Обратите внимание: именно только в моде на этот костюм. Этот Reform-Kostum — этот мундир женской эмансипации — был в самом деле только модой, а не прочной победой. И не мог он победить по вышеизложенным причинам.

Правда, линии этого костюма и теперь не совсем исчезли. Напротив, многие и теперь еще существуют, но уцелели они и восторжествовали, только добровольно приспособившись к "вечным" тенденциям моды. Другими словами: так называемый реформ — костюм получил очень скоро такой же пикантный оттенок, как и всякий другой костюм. И потому он сам сделался в конце концов таким же неразумным и антигигиеничным, какими были те моды, против которых он когда-то протестовал. Трудно придумать более позорного поражения этих реформаторских идей! Вот почему не встретит серьезного массового противодействия попытка возродить, например, через год так называемую Wespentaille, а еще через год какую-нибудь иную противоестественную моду.

Не окажет в этом отношении никакого противодействия и самоновейшая реформаторская тенденция, так называемая Nacktkultur (культура нагого тела. — Ред.), сколько бы ни было у нее сторонников. Эти люди отличаются в сущности особенным отсутствием логики именно потому, что стремятся к наиболее последовательной формулировке современных реформаторских идей в этой области. При всей основательности главной мысли и многих сторон ее критики эта "культура наготы" есть в сущности революция умственной ограниченности. Богато дифференцированный костюм такое же неупразднимое культурное завоевание, как, например, автомобиль и железная дорога. Человек, к счастью, уже не лесной зверь, мы, современные люди, не хотим уже быть столь наивными, как дикари с передником или без оного. Мы хотим, чтобы костюм диктовался воображением, и, между прочим, также воображением эротическим. Мы ценим костюм как украшение и как эротически возбуждающий покров.

Мы протестуем только против такой социальной организации человечества, которая все это принижает до гнусного торга, которая придает драгоценнейшим и прекраснейшим чудесам эротики характер приемов, практикуемых в публичном доме. Только социальные причины возводят негармоничное в степень хорошего вкуса, только они обусловливают собой и физический вред большинства мод.

Вот против чего надо бороться.

Пока такая борьба, однако, не может увенчаться полным успехом, и всякое завоевание в этой области может быть только частичной победой.

Яндекс.Метрика

© libelli.ru 2003-2013