Эдуард Фукс. Буржуазный век. 2

Начало Вверх

2

Идеал  физической красоты в век господства буржуазии

 

 

Буржуазный идеал красоты

Буржуазная действительность

Последствия машинного производства

 

 

Каждая новая историческая эпоха создает всегда и свой идеал физической красоты современного человека. Хотя это положение было уже развито и подтверждено доказательствами в двух первых томах, здесь необходимо прибавить еще некоторые дополнения к этому общему тезису.

 

Было бы, безусловно, неправильным предполагать, что этот идеал существует только в головах людей как идея. Во многих отношениях он осязаем телесно и существование его доказуемо, именно потому, что люди стараются как можно больше приспособиться к этому идеалу красоты, порожденному, правда, идеей, но обусловленному всем комплексом жизненных потребностей, постоянно, как мы знаем, меняющихся. Это приспособление совершается при помощи жестов, движений, поведения, костюма — словом, всего жизненного

обихода. Так как не подлежит сомнению, что люди отличаются такими особенностями гораздо отчетливее, чем ростом или телосложением, то отсюда следует, что люди разных эпох должны резко отличаться друг от друга и в этом особом физическом отношении. Так оно и есть на самом деле. Человек эпохи Ренессанса имеет свою особую, только ему свойственную линию, как и человек галантного века и человек современного капиталистического периода. Каждый представляет совершенно непохожий на других тип.

 

Превращение одного типа в другой никогда не происходит, естественно, очень быстро. Идеал физической красоты, создаваемый людьми, постоянно видоизменяется. На примере пластических искусств человек, умеющий видеть, может очень хорошо уяснить себе эту постоянную смену, так как пластические искусства увековечили, так сказать, тоску и мечту каждой эпохи о красоте, сегодняшней, вчерашней и позавчерашней. Происходит вечная смена, ибо ни один день истории не похож на предыдущий. Сумма условий жизни становится с каждым днем другой, хотя, правда, различие сводится к незначительным оттенкам.

 

В тонких оттенках и выражается поэтому обыкновенно в эстетической области эта постоянная смена исторического положения вещей. Как бы, однако, ни были незначительными эти оттенки,

 

101

 

одно   остается   бесспорным.   Если   бы вы захотели в один прекрасный        день устранить промежуточные звенья и сравнить современный момент      эволюции с ее исходной точкой, то вам пришлось бы констатировать, что из   первоначального образа вырос совсем другой идеал. Оглядываясь назад на более или менее продолжительную    эпоху, вы   далее   увидите, что — а это очень важно       начиная с известного момента эти оттенки всегда лежат в  одном  направлении.   Так  постепенно   складывается совершенно новый   идеал,   причем тот идеал, которому ныне поклоняются, на который ныне молятся, представляет собой нечто совершенно противоположное, даже враждебное первоначальному образу, перед которым люди когда-то склоняли колени. Но именно эти противоположные линия считаются теперь единственно красивыми, провозглашаются сущностью новой красоты, выставляются как канон будущего.

 

Поэтому мечта новой эпохи об идеальной красоте принципиально иная, чем та, которая господствовала в более или менее далеком прошлом, так как потребности стали совершенно иными: люди стремятся теперь к иным целям. Факт этот долго остается неосознанным, но в один прекрасный день он все-таки входит в сознание. Как мы уже выяснили в первом томе, это имеет обыкновенно место в революционные эпохи. В этом смысле революционными эпохами считаются такие, когда изменившаяся, неизбежно сложившаяся историческая ситуация входит во всеобщее сознание.

 

Если же переработка старых идеалов совершается уже не бессознательно, не как результат инстинктивного следования из-

 

102

 

вестному закону, а преднамеренно, то она отличается тем большей радикальностью и последовательностью. Люди стремятся к поставленной цели уже напрямик. Вот почему, с другой стороны, эти эпохи вызывают ложное впечатление, будто ими создана новая форма, тогда как на самом деле новая революционная эпоха подводит лишь итог работе давно действовавших сил и в лучшем случае доводит процесс развития к его цели кратчайшим путем.

 

А цель всегда одна и та же — снова привести в гармонию форму и содержание.

 

Вот почему и буржуазный идеал физической красоты был создан не французской революцией и не художником-истолкователем Ж. Давидом, а сложился гораздо раньше в Англии, да и был уже подготовлен в своих существенных чертах во Франции. Правда, некоторые наиболее характерные черты и линии он получил лишь в эпоху Великой французской революции потому именно, что последняя очень скоро вступила в сознательную оппозицию завершенному ею прошлому, эпохе абсолютизма.

 

В своем окончательном виде буржуазный идеал красоты диаметрально противоположен идеалу абсолютизма. Он должен был находиться в таком же резком противоречии к последнему, в каком некогда идеал красоты Ренессанса находился к средневековому идеалу красоты. Ибо снова стояли перед человеком, этим живым орудием истории, иные цели, и снова он должен был сыграть в жизни иную роль, чем прежде.

 

Так как идеал красоты каждой новой эпохи всегда диктуется интересами политически господствующих или по крайней мере задающих тон классов, то в эпоху абсолютизма красивым считался человек, предназначенный к бездействию и безделию. Все, что во внешнем облике человека напоминало о систематической работе, все, что с виду благоприятствовало ей, считалось некрасивым. Этот паразитический идеал, идеал бездельника, возведенный в идеале человеческой красоты, получил свое наиболее точное и наиболее рафинированное выражение в царствовании Людовика XV. В эпоху Рококо он праздновал свой высший и всеми признанный триумф.

 

В эту же эпоху наметился, однако, и перелом, ибо тогда уже назревала новая эпоха. По мере того как под влиянием ускоренного фабричной индустрией процесса капитализации менялся весь общественный организм, по мере того как распространялись вместе с тем буржуазные идеи, менялся и идеал красоты Рококо, превращаясь уже до начала революции в свою прямую противоположность. Эта диаметральная противоположность соответствовала, естественно, совершенно изменившимся потребностям общества. История поставила перед рвавшейся к господству бур-

 

103

 

жуазией самые сложные и трудные проблемы в самых разнообразных областях.

 

Необходимо было сызнова урегулировать все взаимные отношения между людьми. Решить эти выросшие из исторической ситуации задачи мог лучше всего человек ума и воли, или, вернее, только он один и мог решить эти задачи. Высшей потребностью времени было, следовательно, соединение обоих этих качеств в одном лице, и притом в возможно большем количестве лиц, ибо решение предстоявших очередных задач времени требовало сотрудничества всех.

 

Эпоха провозгласила поэтому идеалом именно эти линии: ясный, энергичный взгляд, прямую и напряженную осанку, жесты, исполненные силы воли, оттенок самосознания в голосе, руки, способные не только хватать, но и удержать захваченное, ноги, энергично ступающие и твердо стоящие на завоеванной позиции. Таковы были линии, отличавшие отныне тонко организованную, исполненную сильной воли человеческую машину, и эти качества хотя и требовались преимущественно от мужчины, однако должны были до известной степени воплощаться и в женщине.

 

Другая существенная составная часть нового идеала красоты — душевная красота. Более высокая жизненная цель, не исчерпывающаяся уже одним только паразитическим наслаждением жизнью, сознание, что высшие идеалы человечества лежат не позади, а впереди, — все это предполагает особые качества, а именно свободный, высокий лоб, за которым живут "чудесные, великодушные мысли, подобно орлам, привыкшим купаться в лучах золотого солнца", солнечно-ясный глаз и гордый взор, блистающий откровенностью и великой любовью к людям, наконец, характер, способный страстно увлечься тем, что он признал за правду.

 

Сочетание в одном лице физической и душевной красоты заметно отличало человека буржуазной эры от господствующего в эпоху абсолютизма типа, так как именно этих линий нет в идеале красоты абсолютизма.

 

Не менее существенной метаморфозе подвергся в буржуазной идеологии и человек как орудие эротики. В эпоху буржуазного возрождения человечество снова переживало молодость, чувствовало себя во второй раз после Средних веков как бы заново рожденным. Поэтому вновь торжествовало творческое начало: сила, здоровье, жажда деятельности, ибо таковы всегда характерные признаки молодости. Этим качествам соответствовали особые черты и в идеальном образе физической красоты. Тело мужчины и женщины было уже не только, как в эпоху Рококо, объектом рафинированного наслаждения, функции которого ис-

 

104

 

черпывались одним только физическим удовольствием. Половая способность и половое наслаждение подчинены теперь задачам и целям всего человечества.

 

Так само собой должен был пасть рафинированно-извращенный идеал красоты Рококо, считавший самым заманчивым и привлекательным детскую незрелость форм, красоту мальчика и девочки (см. том II). Теперь снова выше всего ценят мужчину и женщину в полном расцвете сил. Мужчина перестал быть игрушкой в руках женщины, он ее бурно-страстный повелитель, на которого она взирает с гордостью и нежностью. Женщина предпочитает мужчину с мускулами, с крепкими ляжками и икрами.

 

В относящемся к 1799 г. "Опыте философии моды" ("Beitrag zur Philosophie der Mode") говорится в пикантных выражениях, все еще характерных для эпохи:

 

"Подобно тому как мужчины чувствуют величайшее отвращение к толстой женской шее, так ненавидят женщины тонкие икры. Икры мужчин — истинный термометр их нежности на практике, барометр их физической силы, счеты, на которых они отмечают число данных ими уроков любви, книга, куда они записывают свои расходы на женщин. Поверьте мне, коллеги-мужчины, женщины — лучшие, каких вы только можете себе представить, знатоки икр; взоры их падают вниз, как наши обращаются вверх".

 

Женщина обязана рожать детей. Она должна поэтому иметь широкий таз. Она должна сама кормить произведенных ею на свет детей, а эта обязанность предполагает наличие полной и крепкой груди. Таковы отныне типы, воплощающие красоту человека. Или, выражаясь кратко: в физической области снова восторжествовала красота целесообразности. Новый человек, таким образом, весьма напоминает человека эпохи Ренессанса, и мы в самом деле находим в его созданном идеологией идеальном образе немало линий, считавшихся достоинствами и людьми эпохи Возрождения. И это совершенно логично, так как современный буржуазный век не что иное, как дальнейшее развитие Ренессанса. Вновь родившийся идеал красоты превосходит, однако, идеал эпохи Возрождения преобладанием в нем элементов духовных и душевных. Этим вообще отличается новый буржуазный идеал красоты от соответствующего идеала всех предыдущих эпох.

 

И потому этот идеал высший из всех до сих пор порожденных человеческой мечтой о красоте. Он превосходит — это также следует подчеркнуть — даже античный идеал, хотя и не отличается свойственной последнему единственной в своем роде гармонией. Античный идеал красоты, по существу, идеал чисто физиоло-

 

105

 

гической красоты — вот почему здесь голова занимает такое же место, как и все остальные члены тела. В новом буржуазном идеале красоты голова, как место мысли, души и чувств, господствует, напротив, над всеми остальными частями тела. Она главенствует над телом, но не в средневековом духе, не в том смысле, что она его порабощает, а в том смысле, что она воплощает особенно ярко все свои естественные цели и функции.

 

В этом заключается в наши дни торжество духа над телом, если не в жизни, то в идеологии.

 

Подобно тому как оппозиционное отношение буржуазии к абсолютизму определило собой первую формулировку новой половой идеологии, так было оно и первым фактором, определившим идеал физической красоты. Можно сказать не преувеличивая, что на первых порах некрасивым демонстративно считалось то, что идеализировала и чему поклонялась эпоха абсолютизма. И это касается не только человека, но и вообще всех сторон жизни. По той же причине была предана всеобщему презрению господствовавшая до той поры идеология красоты.

 

Особенно отрицательно относились к Рококо с его воздушными и нежными линиями. Его прямо ненавидели. Насколько глубока была ненависть буржуазии к Рококо, лучше всего доказывается тем, что пренебрежение, в которое перешла эта ненависть после того, как уже не приходилось бояться скрывавшегося за Рококо политического принципа, длилось более трех четвертей столетия. В продолжение этого долгого периода появлялись во всех странах, и даже во Франции, только отдельные исследователи, пытавшиеся понять и освоиться с миром красоты этой эпохи. Во Франции к их числу относятся, как известно, братья Гонкуры. Этот факт служит доказательством вовсе не неспособности понимания и враждебного отношения к культуре буржуазии разных стран, а огромного антагонизма между буржуазией и абсолютизмом.

 

Оба эти мира ни в чем не сходились, и потому буржуазия могла разве только удивляться искусству эпохи абсолютизма, но отнюдь не восхищаться им. Восхищаться им буржуазия стала лишь тогда, когда сумела ближе познакомиться с этим искусством. А распространенное ныне повсюду увлечение искусством Рококо доказывает, в свою очередь, не только, что утончилось понимание искусства и чувство стиля, а еще в гораздо большей степени то, что между культурой Рококо и культурой новейшего капитализма существует немало точек соприкосновения.

 

Буржуазия, когда-то бывшая борцом, теперь все более становится сибаритом (избалованный роскошью, праздный человек. — Ред.). И вот ее мечты и симпатии, естественно, обращаются к эпохе, когда сибарит был идеальным человеком.

 

106

 

В качестве относящегося сюда, хотя и не вполне совпадающего с данным случаем, литературного примера можно привести отвратительный культ Гёте, в котором ныне упражняется немецкая буржуазия и который находит свое выражение во все новых и все более роскошных изданиях его произведений. Поклоняются не великому революционеру Гёте, творцу Прометея, а эпикурейцу Гёте, или — как выражаются эстеты — художнику жизни. Как технически драгоценные лакомства публика и покупает его произведения. Само собой понятно, что этот культ обставляется всевозможными красивыми фразами вроде: "Немецкая нация обязана чтить своего величайшего сына, и таким (!) путем она, наконец, выполняет эту свою обязанность" или другой подобной ерундой. Что это не более чем ерунда, доказывается контрвопросом: почему те же социальные слои совершенно не поклоняются Лессингу? Ответ очень прост: потому, что Лессинг был гордым борцом. Когда немецкое бюргерство само еще имело политические идеалы и само еще стояло в боевой позе, оно чтило Лессинга и забыло Гёте.

 

Другим фактором, определившим первоначальный буржуазный идеал красоты, было то обстоятельство, что буржуазия стала господствующим классом только после продолжительной и героической борьбы. Эпоха нуждалась в героях. Каждый хотел быть героем и чувствовал себя в самом деле героем, победителем абсолютизма. Так зародился идеал героической красоты. Так как каждая эпоха стремится найти для своих новых потребностей уже готовые идеи и образы — или для того, чтобы легче популяризировать свои потребности, или потому, что новая идеология создается не сразу, — то она охотно возвращается к таким эпохам и охотно заимствует у таких эпох, когда аналогичное историческое содержание уже выработало аналогичные идеологические формы.

 

Этим объясняется начавшееся в царствование Людовика XVI и достигшее своего апогея в дни французской революции увлечение античным миром. В Древнем Риме люди нашли то героическое поколение, которым хотели сами быть. Вот почему телесные формы Древнего Рима воспринимались как высшая красота и провозглашались как высшее мерило. Эпоха, нуждающаяся в героях, ежеминутно готовых пожертвовать, не колеблясь, жизнью во имя дела, естественно, относится к противоположному типу с величайшим презрением. Если перед героем преклоняются, то его антипода ненавидят. А именно героических черт был лишен прежде всего и более всего petit-maître* старого режима, бывший типическим мужчиной эпохи, так как он особенно ярко воплощал характерный для абсолютизма идеал мазохистского культа женщины.

 

* Petit-maitre (фр.) — петиметр, щеголь, франт. Ред.

 

107

 

Новая идеология выступила поэтому прежде всего против этого типа. Против этого женоподобного мужчины раньше всех повели атаку, естественно, в Англии, более других стран пропитанной буржуазным духом. А вместе с ним подверглись осмеянию и нападению и женщины, все еще увлекавшиеся этими "позолоченными игрушками".

 

В появившейся около 1775 г. книге "Thoughts of Gallantry, Love and Marriage"* говорится:

 

"Есть еще один тип мужчин, который следовало бы изгнать из общества тонко чувствующих женщин. Это так называемые Fops (хлыщи. — Ред.) и Fribbles (бездельники. — Ред.), петиметры нашего века. Эти красивые парни (pretty fellows) состоят из пудры, эссенций и духов. Я спрашиваю, может ли найти образованная женщина удовольствие в обществе такого достойного всякого презрения мужчины? Единственный предмет его забот — его собственная драгоценная особа. Каждое его желание сосредоточено на нем самом, и никогда его мысль не идет дальше его собственного я. Вот, сударыни, достойный предмет для ваших шуток и для вашего остроумия, вот на кого может обрушиться ваша сатира. Fop — мужчина в маске и, как таковой, заслуживает вашего крайнего презрения. И, однако, — увы! Как далеко от презрения ваше обычное отношение к этим позолоченным игрушкам, к этим блестящим ничтожествам! Вместо того чтобы презирать эти "безделушки из шелка", вы слишком часто пристрастными похвалами и восхищением укрепляете в них их тщеславие".

 

Когда во Франции вместе с образованием буржуазного государства все более претворялась в жизнь и буржуазная мысль, мужчины подчеркивали это внешне тем, что сравнительно долго прямо разыгрывали силача — противоположность развенчанного петиметра. В одном сочинении о Директории писатель Лакур говорит:

 

"Эти молодые люди стремились к тому, чтобы блеснуть телосложением, крепкими мускулами, красивым ростом, широкой грудью, сильными руками и ляжками. Вот почему они так увлекались цирковыми представлениями, атлетическим спортом, гимнастическими упражнениями".

 

Как видно, это полная противоположность идеалу эпохи старого порядка. Внешность нового типа еще резче подчеркивалась соответствующим поведением. Гримо де ла Рейньер говорит об этой черте эпохи Директории:

 

* "Размышления о галантности, любви и браке". Ред.

 

109

 

"Эти молодые люди на вид очень любезны, но, по-видимому, имеют о правилах приличия и вежливости так же мало понятия, как о грамматике и орфографии. Взгляд их более чем дерзок, манеры их неуклюжи и порывисты, тон — грубо солдатский, а в разговоре они неловки. Никогда не снимая шляпы, даже в коляске, всегда, даже по вечерам, в высоких сапогах, с дубиной в руках, они похожи скорее на погонщиков стада быков. Когда они предоставлены всецело себе и своим вкусам, они только и знают, что ругаться, курить, играть в карты и пьянствовать. К старикам они не чувствуют никакого почтения, к женщинам — никакого уважения".

 

В Германии протест рвавшейся вперед молодежи против светской культуры абсолютизма также сказался в оппозиции господству петиметров. А выражался этот протест в том, что петиметра, любимца дам, осыпали насмешками, становясь при этом в позу силача. Эта мода — а в Германии дело часто не

 

110

 

заходило дальше простой моды — была распространена всюду, в особенности же — что вполне естественно — в среде студенчества, где она и продержалась дольше всего. О своем пребывании в Гиссенском университете магистр Лаукхарт сообщает, что все, напоминавшее манеры петиметра, находилось под запретом, то есть прежде всего, конечно, галантный культ дам.

 

"Только немногие студенты в Гиссене ухаживают за женщинами (machen Knopfe), — замечает он, — ибо это считается признаком петиметра, недостойным настоящего бурша (студента. — Ред.)".

 

Поставленный студенчеством на место идеала петиметра идеал силача не представлял, правда, более высокой культуры. В том же самом месте Лаукхарт говорит: "Кто обвинит гиссенских студентов в петиметрстве, тот будет несправедлив. Большинство вело себя — как говорится в песенке — как свиньи". Следует добавить, что гиссенские студенты не были исключением и что увлечение новым типом сильного человека обнаруживалось во всех университетских городах одинаково грубо. Как ни мало привлекателен факт, он вполне понятен. То была в значительной степени неизбежная реакция против элегантной изнеженности мужчин, тем более отвратительной, что она вела к банкротству. Культ сильного человека скрывал в себе все же стремление к возрождению. В нем в карикатурном виде сказывалось сознание, что изнеженное поколение не сможет восторжествовать над враждебным миром. С другой стороны, не следует упускать из виду, что начинавшийся процесс оздоровления Германии иначе чем в карикатурных формах и не мог обнаружиться, так как упадок страны мешал плодотворному проявлению накипевшей в буржуазии силы.

 

Подобное увлечение физически сильным человеком потом еще несколько раз повторялось в Германии, а именно каждый раз, когда народ предпринимал новую попытку политической эмансипации. Распространившееся после монархически-освободительной войны 1813 г., а также в 40-х гг. так называемое турнерство * и было по существу не чем иным. Так как в эти периоды напряжение силы было не совсем бесплодным, так как оно добилось кое-каких фактических результатов, то оно и не обнаруживалось в такой же степени, как прежде, в диком пьянстве и в скандалах. Во все эти периоды тип сильного мужчины, Kraftmensch, с широкой грудью — высший символ мужественности — был также и особо чтимым идеалом красоты боровшихся за свою эмансипацию классов.

 

* От нем. turnen — заниматься гимнастикой, физкультурой. Ред.

 

111

 

Выше было сказано, что в эпоху выступления на историческую сцену буржуазии и женщины превращались в героинь. Первоначально и здесь возрождение началось с того, что женщина хотела во всем быть противоположностью тому, в чем эпоха абсолютизма видела ее красоту. Если век Рококо более всего преклонялся перед женщиной с едва распустившейся, как бутон, грудью и с грациозной фигуркой, перед женщиной, напоминавшей фарфоровую статуэтку, то начиная с середины XVIII в. английская буржуазия ставила выше всего не пышную, но все же статную фигуру Туснельды, суровую красоту женщины, символ цветущего здоровья (см. картины Петерса "Соблазнительная красавица", Эрскина "Туалет Венеры" и в особенности Гора (Hoare) "Купающаяся красавица"). Если в картине Петерса еще чувствуется сильное влияние Рококо, то "Купающаяся красавица" — воплощение свежести и здоровья. Это уже не те женщины, которые хотели быть прежде всего пикантными орудиями наслаждения. Это поколение, мечтающее удостоиться через любовь почетного титула матери. Грудь этих женщин не только вздымается навстречу ласкающей руке возлюбленного, она вместе с тем пышущий богатством источник жизни. Грудь женщины теперь прежде всего именно источник жизни. Изображаемая ныне искусством грудь женщины всегда напоминает наполненную молоком грудь беременной женщины.

 

Во всех странах женщинам, приближавшимся к этому идеалу красоты, устраивался настоящий культ. Газеты помещали их подробнейшие описания, а, когда они показывались на улице, вокруг них сейчас же собиралась толпа восторженных зрителей. Одним из наиболее характерных примеров такого культа может служить уже упомянутая во втором томе история двух сестер Gunning, двух отличавшихся ослепительной красотой молодых

ирландок, прибывших в 1751 г. в Лондон и долгое время находившихся в центре всеобщего внимания. Знаменитый Хорас Уолпол пишет в 1751 г. (18 июня) сэру Хорасу Пэнну:

 

"Здесь говорят только о них. Их считают красивейшими женщинами мира. Когда они появляются в парке или в вокзале (Vauxhall), вокруг них собирается огромная толпа, так что они вынуждены уйти".

 

Этот культ был отнюдь не платоническим. Не прошло и года — и обе сестры вышли замуж за богатых лордов.

 

Такую же сенсацию произвела несколькими десятилетиями позже знаменитая леди Эмма Гамильтон, впоследствии любовница адмирала Нельсона. Архенхольц так описывает ее наружность:

 

113

 

"Она высокого роста, хорошо сложена, ножки маленькие. У нее крепкие кости, и отличается она поразительной полнотой. У нее бюст Ариадны, тонкие черты лица, изящная форма головы и ушей. Зубы ее не совсем правильны, зато довольно белы, глаза светло-голубые, причем на одном коричневое пятно — недостаток, не портящий, однако, ее красоты и выражения лица. Брови и волосы у нее черные, цвет лица не очень нежный. Выражение лица часто меняется и интересно, ее движения в будничной жизни не грациозны, голос у нее громкий, но приятный".

 

Гёте также имел возможность видеть леди Гамильтон, а именно когда она находилась с мужем в Италии. Гёте восхищался преимущественно прелестью и грацией ее пластических поз — искусство, в котором она выступила впервые.

 

Вместе с победой революции и во Франции зарождался аналогичный идеал женской красоты. Любопытно видеть, как даже знаменитейшие художники старого режима, продолжавшие еще работать, подлаживались под этот новый женский идеал. А это доказывает, что есть нечто более мощное, чем прирожденная индивидуальность, а именно общая историческая ситуация.

 

Во Франции идеал женской красоты получил особый отпечаток героичности, что, впрочем, вполне совпадало с жизнью. Бесчисленное множество француженок были тогда героинями в истиннейшем смысле этого слова. Когда потом республику сменила империя, то героизм превратился в величие. Прекрасным примером может служить анонимная картина "Не забудь меня". Быть может, чище всего обнаруживается царственная линия, которой теперь отдается предпочтение, в интересной во многих отношениях статуе принцессы Боргезе работы Кановы. Женщина хотела быть богиней. Канова воспроизвел здесь поэтому не столько Паолину Боргезе как физическое явление, а скорее воплощенную в ней идею величия. Другими характерными в этом отношении примерами могут служить многие помещенные в нашей книге иллюстрации. Все это не смертные женщины, а греческие или римские богини.

 

Если в рамках Рококо беременная женщина производила почти комическое впечатление, так как беременность считалась несчастьем, вызванным неловкостью, то идеология французской революции объявила ее состоянием, достойным величайшего уважения. И потому тогда снова, как некогда в дни Ренессанса, беременная женщина считалась красивой и постоянно изображалась как символ. Счастливый брак изображается символически в виде нежной супружеской четы, причем муж упивается в восторге видом жены, находящейся в последнем периоде беременности.

 

115

 

Подобные сцены изображены целым рядом художников. К числу лучших образцов можно отнести серию картин Сент-Обена "Счастливый брак" и гравюр Шалла "Грот Гименея". Женская грудь, насыщенная молоком, считалась и во Франции очень долго, до последних дней Империи, наиболее красивой.

 

Совершенно логично, если женщина-мать, идеал эпохи, очень часто появляется с ребенком. Изображения, где мать и ребенок соперничают в красоте и здоровье, были до известной степени высочайшим апофеозом женщины в эту эпоху. Наглядным примером может служить относящаяся к 1799 г. гравюра Роулендсона "Мать и дитя".

 

Другое последствие того же специфически здорового воззрения состояло в том, что тело женщины перестало быть простым соединением груди, лона и бедер, как в эпоху старого режима (см. том II нашей "Истории нравов"). Теперь женщина снова стала единой и цельной, соединением тела, ума и души. Третьим последствием провозглашения здоровья как высшего идеала красоты было то обстоятельство, что в моду вошел и всячески прославлялся естественный цвет кожи и прежде всего розовый цвет здоровья. Женщина и мужчина не хотели более казаться старыми. Они хотели сиять свежестью. Прекратилось массовое потребление пудры. Исчез также обычай неумеренно румянить лицо, свойственный эпохе старого режима. Если же женщины продолжали еще румяниться, то они красились по крайней мере в цвет здоровья. Хотя политический переворот совершился в Германии лишь полстолетием позже, все же культура абсолютизма была уже в конце XVIII в. превзойдена и здесь. Наполеоновские войны уничтожили к тому же последние ее остатки, всюду распространяя и давая гражданское право идеям революции. Это имело своим естественным последствием, что и в Германии произошли те же перемены, как в Англии и во Франции. Здесь также восторжествовал идеал физического здоровья, идеал целесообразно» красоты. Нет более яркого примера, чем Гёте. Гёте и Шиллер знаменовали собой бюргерскую революцию, отраженную в поэзии. А какой здоровый воздух веял на этих высотах, доказывают; тысячи стихов, сорвавшихся с певучих уст Гёте. Достаточно привести одно стихотворение, посвященное им Кристель (своей жене Христине Вульпиус): "Часто я бываю в мрачном, угнетенном настроении и кровь тяжело течет в моих жилах. Но стоит мне только увидеть мою Кристель, и все опять хорошо. Я рассматриваю ее со всех сторон и не знаю, почему она мне так нравится. Когда я гляжу в ее черные плутовские глазки под черными бровями, то сердце мое так и тает. Найдется ли другая,

 

117

 

у которой были бы такие милые губки и такие круглые милые щечки. А налюбоваться ее круглой грудью — не налюбуешься!"

 

Это уже язык не галантности, а самой доподлинной здоровой чувственности.

 

 

Буржуазное общество никогда до конца не отрекалось официально от первоначальной своей идеологии красоты, возникшей в Англии, а потом совершившей вместе со всеми остальными идеями Великой французской революции победное шествие по всем странам, организовавшимся на основах капиталистического производства, от идеала красоты, основным базисом которого был здоровый, гармонически развитой человек. В наши дни этот идеал чрезвычайно успешно воплотился в процветающем, особенно в Германии, культе наготы (Nacktkultur), представляющем единственное в своем роде явление. "Путем гармонического раз-

 

118

 

вития красоты к более высокой нравственности" — так гласит гордая программа современных апостолов этого учения.

 

В одной из следующих глав нам еще придется вернуться к этому движению, поэтому здесь мы ограничимся одним только упоминанием.

 

И все-таки: именно в этом официальном поклонении первоначальному идеалу красоты сказалось безусловное господство нравственного лицемерия. Ибо на практике преследовались совсем иные идеалы, и потому в мужчине и женщине ценились совсем иные качества. И прежде всего, естественно, в женщине. Но и в мужчине... Да это и понятно. Тенденции капитализма, развивавшегося в каком угодно другом направлении, только не в сторону усовершенствования человечества в более высоком смысле этого слова, должны были проявиться во всем.

 

В наш век капитализма царит купец, преимущественно фабрикант. А купец менее всего герой, во всяком случае не герой в античном смысле слова. Он отнюдь не чувствует потребности мужественно рисковать своей жизнью, еще менее, конечно, пожертвовать собой для других. Совсем напротив: он стремится жить как можно более за счет других. Он хочет нажить как можно больше денег. Его собственное я представляется ему важнейшим фактором в быстро бегущей смене явлений. Так же мало является он вершиной человеческого совершенства, ибо его способности, равно как его успехи, всецело зависят от безусловно одностороннего развития его интересов.

 

Все односторонне сведено у него к расчету. Все неделовое, все, что не дает ему шансов материальной наживы, относит он в рубрику удовольствий, на которые он тратит разве часть своего свободного времени. К той же категории он относит светскую жизнь, науку, искусство, политику, заботы о здоровье и красоте тела и т. д.

 

В истории на самом деле никогда более не повторялся столь односторонне развитый человеческий облик. Этот тип купца сделался в буржуазном обществе до известной степени идеалом мужчины вообще. Он вырисовывался все отчетливее и ярче, становился все более господствующим, пока не сделался в наше время единственным, оттеснив на задний план всякий другой мужской тип. В настоящее время, например, никому не придет в голову охарактеризовать Германию, если только он знаком со страной и ее населением, типами ее мыслителей и поэтов. Эти последние могли считаться идеальными образами только в такую эпоху, когда буржуазное государство существовало лишь как идея. Когда оно из идеи превратилось в реальность, его идеальным воплощением должен был стать его представитель, то есть купец.

 

119

 

Чрезвычайно характерная черта этого идеального образа в том, что половая и животная сторона жизни не дали никакого материала для его образования. Купец на вид не более чем чистое соединение логики, цепкой энергии и неутомимейшей деятельности. В машинный век он сам не более чем машина, и, само собой понятно, машина, всегда находящаяся в процессе производства, иначе она ведь не "капитализировалась" бы. А это было бы недочетом, совершенно непримиримым с экономическими основами жизни. При всей своей односторонности это все же очень богатый тип, в высшей степени дифференцированный и сложный. Хорошо функционирующая счетная машина при всей своей простоте, как известно, также одна из наиболее сложных машин, какие только существуют. И потому она как-никак идеал машины. Как уже говорилось, противоположность действительности первоначальному идеалу красоты ярче сказалась в той метаморфозе, которую пережил в течение XIX в. идеал женщины, созданный мечтой мужчины этой эпохи. Идеал женской красоты изменился в направлении, противоположном тому, в каком изменился идеал мужской красоты, что, однако, не мешало тому, что и это изменение как нельзя более отвечало потребностям развивавшегося капитализма.

 

В женском идеале снова на первый план выступает, чтобы остаться господствующей, эротическая линия в отношении как физическом, так и духовном. Развитие капитализма снова сделало женщину предметом роскоши для мужчины господствующего класса, и притом, что вполне естественно, наиболее драгоценным предметом роскоши. А, как известно, предметы роскоши существовали во все времена только для того, чтобы ими наслаждались, и притом наслаждались в материальном смысле этого слова. Воображение поэтому воспринимает как красивые те линии, которые способствуют такому наслаждению, а ими являются, само собой понятно, только эротические красоты женщины! Их и подчеркивают особенно резко.

 

Потребность имущих классов видеть в женщине снова не более как эротически-лакомый кусочек находила себе опору в фактически не изменившемся общественном положении женщины. Как уже было выяснено в предыдущей главе, победа буржуазного порядка над идеями абсолютизма сделала женщину только в теории равноправным человеком. На самом же деле она находилась в такой же зависимости от мужчины, как и прежде. Только в законном браке имела она и теперь право удовлетворять так называемую потребность природы. Ей приходилось и теперь

 

121

 

добиваться любви мужчины теми же способами, что и прежде. Другими словами: если только сам мужчина не домогался ее руки из денежных соображений, она должна была заманить мужчину в свою сеть теми своими качествами, которые его соблазняли как самца, то есть теми эротическими наслаждениями, которые мог рассчитывать найти у нее человек, готовый связать с ней свою жизнь.

 

Искусство и в данном случае разоблачает эту сокровенную мечту мужчины. Все изображения женщины проникнуты этими тенденциями. Классическим литературным примером может служить гениально-остроумная "Песня песен" Гейне, этот гимн в честь женского тела. Женщина только лакомый кусочек для чувственности, олицетворение наслаждения. Она только красивое тело. Ум и душа ее не играют никакой роли для мужчины, который ищет и находит у нее нечто совсем другое.

 

122

 

Впервые появилась и восторжествовала эта эротическая нотка в новом идеале женской красоты в эпоху Директории, стало быть, в конце XVIII в. В этот период античные богини получили явно выраженный пикантный оттенок древних жриц любви. Такие женщины считались и в жизни наиболее прекрасными. Достаточно указать на г-жу Рекамье, которую неосновательно обвиняли в холодности и нравственном ригоризме (твердость, строгость. — Ред.), и особенно на г-жу Тайен, развратную подругу Барра. Считался в эту эпоху такой тип наиболее прекрасным и в Англии. Как на доказательство можно сослаться на картины Роулендсона, прославлявшего в своих бесчисленных женских фигурах именно этот специфический идеал женской красоты. Тот же идеал переняла и Германия: создать свой собственный она не могла ввиду своей зависимости от Англии и Франции.

 

123

 

После падения наполеоновской империи наступила реакция в том смысле, что теперь совершенно исчезают величественные фигуры. Место их заняла мещаночка. После мучительных родов, произведших на свет новое буржуазное общество, люди жаждали покоя. Последующая эпоха провозгласила поэтому идеалом женщину, рядом с которой надеялись найти уют, тихое семейное счастье, рядом с которой мужчина не испытывал ни вечного беспокойства, ни великой страсти. Необходимо принять во внимание и то обстоятельство, что благоразумное и степенное мещанство стало тогда надолго — по крайней мере во Франции и Германии — задававшим тон классом. Но то был лишь переходный момент, да кроме того, эпоха подготовительная, эпоха, подготовлявшая почву для собственно современной жизни, когда капитализм достиг своего полного развития и когда соответственно с этим был выставлен новый идеал женской красоты.

 

Отныне можно было наслаждаться полными глотками, ибо теперь были налицо средства, позволявшие доставлять себе какие угодно наслаждения. И люди в самом деле наслаждались с жадностью и упоением изголодавшихся, а эти люди были вместе с тем, как мы знаем, пышущие силой parvenus. Пышность и роскошь — таков их вкус. Эта историческая ситуация породила пресловутый идеал женской красоты Второй империи во Франции. Женщина представляла собой тогда не только красивое тело, перед которым преклонялись и романтики, но и, кроме того, цветущее и пышное тело, в котором так приятно было потонуть. Эпоха, любящая внешнюю помпу, всегда отдает предпочтение пышному телу, так как последнее назойливо бросается в глаза. Новым идеалом красоты стала женщина с крупными формами, с описанными Гейне формами kolossaler Weiblichkeit (монументальной женственности. — Ред.), женщина с могучим туловищем, крепкой, скорее слишком большой, чем слишком маленькой грудью, грудью, грозящей разорвать корсет, с ослепительными, величественными плечами, с выступающими бедрами и выпуклыми ляжками. То женщина, всюду распространяющая аромат своего тела, приводящая мужчину в возбужденное состояние, женщина, которой он подчиняется, которой он приносит в дар огромные состояния, — словом, женщина-кокотка. В образе Нана Золя нарисовал наиболее верный и точный портрет этого женского типа. А новейшие художники: Кабанель, Бугро, Ропс, Виртц, Пелле, Шаплен, Леже и др. — сотни раз изображали ее в своих картинах, В эту эпоху у женщины ищут и от нее требуют тех же наслаждений, как в публичном доме, и потому со всех этих картин на нас смотрят красавицы из публичного дома. Пред-

 

125

 

ставлена ли женщина на этих картинах одетой, раздетой, голой, decolletées или retroussé, всегда от нее исходит запах дома терпимости. Все они — как выразился однажды Либерман в разговоре с автором этой книги — "точно нарумяненные румянами проститутки".

 

В Германии наиболее известными истолкователями этого идеала были В. Каульбах, Г. Лоссо и Макарт. Большинство созданных этими художниками женских тел носят отпечаток тел публичных женщин. Это, конечно, нисколько не умаляет непреходящей славы последнего, снова внесшего в немецкую живопись сверкающие краски.

 

Этот идеал салонной кокотки, как его можно было бы назвать, господствовал в продолжение многих десятилетий во всех странах — в Англии и Германии, во Франции и Австрии. Его родиной был, как уже упомянуто, Париж, и отсюда он покорил весь мир. И это очень характерно для истинных причин, определяющих идеал красоты всех эпох. Это не расовые признаки. Ибо если пышное женское тело с полными соблазнительными формами и отвечает вполне расовому венскому типу, то с парижским оно не имеет ничего общего. Парижанка как известный расовый тип, хотя и отличается чувственными округлыми формами, все же стройна. Никогда величественная или помпезная пышность не была ее специфической расовой чертой. И, несмотря на это, именно в Париже возник этот идеал, и здесь особенно громко раздавалась хвала ему в красках и словах.

 

И это вполне логично.

 

То был естественно родившийся идеал внезапно разбогатевшей буржуазии, для которой любовь была равносильна наслаждению, которая хотела наслаждаться, не боясь никаких эксцессов,

 

126

 

А Париж эпохи Второй империи представлял для этих тенденций не только очень благоприятную, но до известной степени даже единственную в своем роде историческую почву. Начавшийся во Франции при короле-мещанине экономический расцвет доставил французской буржуазии огромные состояния. В эпоху Второй империи этот процесс достиг еще более грандиозных размеров. Так возникли не только необходимые экономические предпосылки, но и самый стимул к роскошной жизни буржуазии. А что эти предпосылки осуществились здесь в таком смелом масштабе, как ни в одной другой стране, объясняется, в свою очередь, особыми условиями наполеоновского владычества.

 

Наполеоновский режим был правительством незаконным. Пусть он выстраивался на коалиции рясы и сабли, против него была вся роялистская аристократия. Наполеону III приходилось поэтому опираться на разбогатевшую, лишенную всяких политических идеалов буржуазию. При таких условиях он

 

127

 

должен был стать покровителем роскоши. Ибо это была единственная форма, в которой он мог подействовать на сердца буржуазных делателей денег, равнодушных ко всему прочему. Характерная для эпохи роскошь должна была достигать своих крайних пределов при дворе Наполеона и отсюда сиять над Парижем, а также и оплодотворять его. Париж должен был стать для всего мира магнитной горой наслаждения и удовольствий. Так оно и случилось, и притом в самом широком масштабе.

 

Париж Второй империи сделался для всех, кто хотел до дна испить чашу наслаждения, своего рода Меккой. Этой жажде наслаждения и роскоши вполне соответствует вышеописанный по существу грубый и вульгарный идеал красоты. Разврат был для женщины этой эпохи физической потребностью и вместе средством доставлять себе роскошь, без которой она не могла обойтись. Так как в других странах и городах имущие классы не находили тех же благоприятных для удовольствий условий, то там, например в Германии, тип женщины-кокотки и не получил такого же развития.

 

Этот идеал не исчез вместе со Второй империей, так как аналогичные условия вскоре определились и установились и в других странах. Он продолжал господствовать в слегка смягченном виде до 80-х гг. Только эпоха так называемого fin de siecle'a (конца века. — Ред.) внесла в этот идеал новый и яркий корректив. Чувственные удовольствия все более утончались, и потому место крепкого и здорового заняло все рафинированное, так как только в нем находили новое возбуждение люди сытые и пресытившиеся. Формы женщины должны были, естественно, стать менее полными и крупными. Тип женщины, обнаруживающей здоровый любовный аппетит, производил теперь отталкивающее впечатление. Предпочтение и премия даются теперь артистке любви, умеющей, как волшебница, из ничего создавать целое меню изысканных блюд.

 

Истинная артистка любви должна иметь очень тонкие нервы. Она поэтому состоит из одних только нервов. Линии тела становились в силу этого не только все деликатнее и капризнее, но и все стройнее. Высшей точкой этого развития становится декадентский вкус, считающий красивой женщину с мало развитыми бедрами и грудью. В настоящее время мы находимся как раз под знаком этого вкуса. Светская дама, отличающаяся не только "вкусом", но и "полными формами", отдается ежедневно в руки массажистки, умеющей смягчить естественную полноту ее бедер, талии и т. д. Или она систематически морит себя голодом, или принимает пилюли, будто бы освобождающие женщину от излишней с точки зрения господствующего вкуса телесной полноты.

 

129

 

Подобные пилюли попадают на рынок, например, под названием Pilules Apollo (пилюли Аполлона. — Ред.) — мы ограничимся здесь одним только примером из многих ежедневно встречающихся в отделе объявлений.

 

"Отныне, — говорится в этом объявлении, — у вас, милостивые государыни, нет извинения для недостатка, — не упускайте этого из виду — столь же опасного, как и некрасивого... Снова вернутся к вам все радости жизни. Подумайте об этом, прежде чем отложить в сторону наше объявление. Вам дается возможность превратить вашу несчастную жизнь в жизнь, полную счастья и т. д.".

 

131

 

Женщина со слабо развитыми бедрами и грудью в ее идеальном воплощении встречается в искусстве только одетая: как на пример можно указать на всем известные карточки Клео де Мерод.

 

Здесь необходимо упомянуть, что в недрах нашей эпохи заложены, однако, и другие тенденции. Уже несколько десятилетий как человечество инстинктивно стремится к новому возрождению. Грядущие поколения должны быть здоровыми, сильными, способными к творчеству, так как их ожидают новые, великие задачи. Если нужно указать на художественное воплощение этого стремления ввысь, то достаточно вспомнить типы великого Курбе и бессмертного Родена. Так называемая "монденность" (светскость. — Ред.) в них уже совершенно отсутствует. Женщины Курбе похожи на здоровую, жизнь творящую и жизнь поддерживающую природу. А "Мыслитель" Родена уже не только воплощение духа, не только счетная машина, но и великолепнейшее соединение тела, духа и энергии.

 

Если современный идеал женской красоты состоит в чрезмерной стройности и, следовательно, в отсутствии не только развитых бедер и задней части, но и развитой груди, если последняя ныне считается многими женщинами некрасивой, то это, однако, нисколько не мешает им видеть именно в этом отсутствии развитого бюста величайшее несчастье, которое только может их постигнуть. Если женщина еще мирится с отсутствием развитых бедер, то отказаться от хотя бы немного развитого бюста она ни за что не хочет. Таким же великим несчастьем считает женщина дряблые груди. Ничто не характеризует стремление устранить эти недочеты фигуры лучше того факта, что на этой почве возникла целая отрасль индустрии, вот уже десятилетия как питающая в каждом городе сотни и больше лиц и помещающая десятками свои рекламные объявления в каждой газете. В некоторых газетах объявления о том, как достигнуть "идеального бюста", "великолепного бюста", "пышного бюста", "красивых полных форм" или как вернуть груди утерянную упругость, заполняют целые страницы.

 

Рекомендуются или пилюли для внутреннего потребления Pilules orientales (пилюли восточные. — Ред.), или питательные порошки, оказывающие особенное влияние именно на рост груди, или же мази для натирания, или, наконец, пневматические приспособления для массажа небольшой или отцветшей груди. Для иллюстрации приведем одно такое объявление, встречающееся в газетах особенно часто. "Если вы хотите иметь идеальный бюст, то потребляйте Pilules orientales, единственные, которые, не нанося вреда здоровью, могут обеспечить женщине пышные и упругие формы бюста". Следуют цена и адрес.

 

133

 

Реклама не менее часто рекомендуемого питательного порошка гласит:  

 

"Пышный бюст! Если вы хотите иметь красивые, полные формы тела, покупайте порошок "Юнона"... Не менее часто встречается объявление, восхваляющее необычайную мазь: "Мне, наконец, удалось решить задачу.  Мазь  "Аглая" — единственная, способная дать женщине великолепный бюст"...

 

К сожалению, все эти средства имеют один лишь недостаток — они увеличивают только кошелек купца, и только кошелек купца получает благодаря таким средствам упругую форму, а не грудь женщин, пользующихся ими. Все эти средства рассчитаны на легковерие. Врачи придают некоторое значение, да и то условное, только разве массажу, считая всякое тайное лечение, всякое лечение, стремящееся придать телу полноту, бесцельным и отчасти даже вредным.

 

135

 

Искусство доказывает особенно наглядно, до какой степени и теперь еще большинство мужчин выше всего ценят в женщине красоту и в особенности полноту бюста. Во все эпохи столь богатой истории искусства XIX в. вы найдете бесчисленное множество художников и произведений, усматривающих если не главную, то во всяком случае одну из важнейших задач в изображении или подчеркивании красоты женской груди.

 

Такие требования предъявляет к женской груди мужчина, ибо преимущественно его вкусы выражаются в искусстве.

 

 

Необходимо рассмотреть еще вопрос, в каком отношении находится к этим идеалам — не только в частностях, но и в совокупности — действительность. Другими словами: существует ли еще в жизни тот идеально прекрасный, физически совершенный человек, которого так великолепно изображало древнегреческое искусство. Вопрос этот часто ставится, и так же часто на него отвечают решительным "нет". В доказательство ссылаются обыкновенно на современных художников, в произведениях которых мы тщетно будем искать совершенные тела, подобные изображенным античным искусством.

 

И, однако, с другой стороны, как раз художники утверждают, что все грехи цивилизации не смогли разрушить и уничтожить человеческой красоты. Каждый день она родится сызнова. По их мнению, среди нас есть бесчисленное множество Аполлонов и Венер. Красноречивее всего выражал это мнение Роден, как устно, так и печатно. Интересно освещает его взгляды на этот вопрос следующий его разговор о женской красоте с художественным критиком Полем Гзеллем, разговор, воспроизведенный последним в газете "Matin":

 

"Несколько дней тому назад навестил я великого художника. Мы рассматривали с ним некоторые его этюды, передававшие преимущественно разнообразный ритм женского тела. "Вам не трудно находить красивые модели?" — спросил я. "Нисколько". — "Красота у нас, стало быть, не редкость?" — "Совсем нет". — "А долго ли она сохраняется?" — "Она быстро принимает другую форму: я не хочу сказать, что женщина подобна пейзажу, вид которого зависит от солнца. Но такое сравнение было бы почти правильным. Истинная молодость, время девичьей зрелости, время, когда тело находится в соку и цвету, одновременно и боясь любви и призывая ее, длится не более шести месяцев. Девушка становится женой. Это уже другой род красоты, очаро-

 

137

 

нательной, хотя и менее чистой". — "Но ведь античная красота далеко превосходила красоту нашего времени, и ужели наши женщины могут поспорить с женщинами, служившими когда-то моделью Фидию?" — "Я на этот счет другого мнения". — "Но безупречная красота греческих Венер..." — "Античные художники имели глаза и видели эту красоту, наши же — слепы. В этом вся разница. Греческие женщины были красивы, но в этом виноват

 

138

 

был также и глаз художника, изображавшего их. В настоящее время есть немало женщин, которые не менее красивы".

 

Роден безусловно прав. Венера и Аполлон не вымерли. Они существуют еще во множестве экземпляров. В особенности правильно его замечание, что красота греческих женщин зависела в значительной степени от глаза ваятеля, изображавшего их. Эти женщины были созданы как тогдашний идеал красоты, тогда как ныне многие художники сознательно стремятся к безусловной правде. Нас интересует, однако, не та мысль, которую Роден доказывает или, лучше, подкрепляет своим авторитетом. Роден говорит в сущности только о том, что специфические расовые качества не поддаются уничтожению, если только, разумеется, не происходит смешения рас.

 

Нас интересует здесь иной вопрос, а именно: в какой мере современная цивилизация способствует или же мешает этой естественной способности выживания красоты? А ответ на этот вопрос малоутешителен, даже больше — в высшей степени подавляющ. Цивилизация не только не помогает успешно развиваться вверх тому, что из рук природы выходит все снова и снова в сияющей красе, а преследует его тысячами опасностей, от которых рано или поздно — обыкновенно же рано — погибает все, что поначалу отличалось красотой.

 

Достаточно вспомнить влияние моды: в короткое время она уродует большинство тел, в особенности, конечно, тело женщины, но и тело мужчины. Нет ни одной модницы, тело которой было бы красиво. Это неопровержимо доказывают многочисленные мнения врачей об опустошениях, производимых модой. Вспомните также последствия неправильного питания, в частности злоупотребление алкоголем, и особенно связанные с нашей цивилизацией нервные болезни, — и картина станет все более мрачной. Если уже в данном случае речь идет о десятках, даже сотнях тысяч, то все это, однако, ничто в сравнении с истинной трагедией современной, построенной на базисе индустрии капиталистической культуры.

 

Только слепой может не видеть убийственного уничтожения сохранившейся еще в народе физической красоты, производимого опустошительным действием чрезмерной и однообразной работы по обслуживанию капиталистически эксплуатируемой машины. А здесь речь идет уже не о десятках или сотнях тысяч, а о миллионах, о большой массе народа. Итальянский социолог Акилле Лориа посвятил недавно этой ужасной трагедии целую монографию.  В  Италии можно особенно хорошо наблюдать последствия индустрии, так как здесь только теперь начинается власть машины и под нее часто подпадает население, не тронутое еще цивилизацией. Лориа говорит:

 

139

 

"Между тем как прежний ремесленник отличался мужественной красотой, современный рабочий обыкновенно безобразный, захудалый и во всяком случае некрасиво сложенный человек. В этой дегенерации виновата наша растущая с лихорадочной быстротой индустрия, возлагающая на современного человека — все равно, на ребенка или взрослого, — безрадостную, однообразную и бездушную работу. Промышленный рабочий отличается поэтому и неправильными чертами лица, которых мы не найдем у крестьянина, работа которого разнообразнее и потому менее изнуряет. Один влюбленный в красоту путешественник, объездивший весь мир и всюду искавший настоящих красивых женщин, рассказывал мне, что нашел безупречных красавиц только в Сканно, маленьком, отдаленном от железной дороги и от мирового сообщения первобытном, так сказать, девственном местечке в Абруццах: здесь его восхищенным глазам то и дело представали прекрасные греческие профили с темными, черными глазами. Пройдет еще несколько лет, и красавицы из Сканно превратятся в тривиальные, будничные лица.

 

В уединенное от мира местечко в Абруццах ворвется все разъедающая и все нивелирующая промышленность, и исчезнут классические, греческие профили. Это не выдумка фантазии, а истина, подтверждаемая фактами. Когда-то женщины Буранто были чудесами красоты, но эта красота скоро исчезла, когда с введением кружевной индустрии им пришлось тяжело работать. Или вот другой пример: в одном городе в Пьемонте и в другом между Миланом и Турином молодые женщины отличались пышной красотой, прежде чем там стали, как из земли, вырастать промышленные предприятия, и именно оттуда обыкновенно выписывали себе жители обеих столиц кормилиц. А после возникновения фабрик женщины стали здесь такими изможденными и бессильными, что при виде их невольно проникаешься состраданием".

 

В Германии, как и вообще во всех странах с развитой промышленностью, эта трагедия завершилась уже несколько десятилетий назад, а то и раньше.

 

Правда, эти печальные последствия международного индустриализма ложатся на плечи только трудящихся масс. Кто настолько слеп, что считает одни лишь верхние и имущие классы представителями человечества, тот может со спокойной совестью говорить о несомненном расцвете в наши дни культуры тела. Стремление к индивидуальному здоровью, к способности более продолжительно наслаждаться привело в широких кругах

 

141

 

имущих классов к разнообразным видам спорта, благоприятное влияние которого на красоту тела этих индивидуумов и слоев теперь едва ли приходится отрицать. В этих кругах возник даже совершенно новый тип: соединение здоровья, силы и элегантности, равного которому до сих пор не существовало. Наиболее ярко этот тип обнаружился в Америке. Его женскими представителями являются так называемые Gibson-Girls (девицы Гибсона. — Ред.).

 

В Америке, правда, видную роль играет пользующееся большим почетом скрещение рас, и ему многим обязано существование и развитие этого типа. Однако тот факт, что этот тип в его совершенном виде выходит не только преимущественно, но исключительно из имущих классов, из тех слоев и кругов, где жизнь посвящена всевозможным видам спорта, служит не менее важным доказательством того, что освобождение от однообразного труда есть в конечном счете решающий фактор при образовании красоты тела. Без этого освобождения от одностороннего и чрезмерного труда не могут проявиться и хорошие стороны смешения разной крови.

 

Освободить массы хотя бы в самых скромных размерах от напряженности, однообразия и чрезмерности труда — эта задача неразрешима в рамках частнокапиталистического производства. Высота капиталистической прибыли как раз покоится на этой чрезмерности и на этом однообразии труда. И потому иной, более высокой ступени производства предстоит восстановить и довести до еще большего совершенства красоту человеческого образа, безжалостно уничтожаемую алчным стремлением капитализма к прибыли.

 

Яндекс.Метрика

© libelli.ru 2003-2013